Гиббонс наблюдал, как она собрала пустые бутылки из-под пива и бокалы со столика и отнесла их на кухню.
Устала? Да, конечно. Не то что в добрые старые времена.
– Подбросить тебя домой? – спросил он у Тоцци.
– Нет, спасибо. Сегодня я останусь здесь.
Гиббонс покачал головой.
– Я так и знал – рано или поздно этим кончится. С тобой по-другому не бывает.
Счастливчик.
– Знаешь что, Гиббонс? Ты превратился в грязного старикашку. Я же тебе сказал: Лесли все еще боится оставаться одна, и я стараюсь помочь ей, убедить, что страшные карлики не каждую ночь будут залезать в ее окна.
– Ну-ну... Расскажи это еще кому-нибудь.
– Клянусь Иисусом на могиле моего дядюшки. Я сплю на кушетке.
– А где же тогда спит она?
Тоцци не смог сдержать хитрой улыбочки.
Гиббонс ухмыльнулся и покачал головой.
Лесли вернулась одновременно с Лоррейн – с малышкой все в порядке. Она была такой счастливой и спокойной, что Гиббонс подумал: возможно, Тоцци говорит правду – она на самом деле боялась бандитов, которые могут залезть в окно.
Гиббонс и Тоцци встали с кушетки и медленно направились к дверям, как это обычно бывает, когда прощание затягивается. Лесли уже держала их пальто, но тут Лоррейн потребовалось что-то ей сказать – еще одна загадочная женская особенность, которой Гиббонс не мог понять. Если им нужно что-то сказать друг другу, то почему не сделать этого раньше? Они шли к этому разговору целых пять часов! О, Иисус.
Наконец все распрощались, и дверь закрылась. Они с Лоррейн направились к лифту.
– Замечательный вечер, – сказала она.
– Да, пожалуй.
Он нажал кнопку вызова лифта, уголком глаза следя за ее лицом. Он думал о Тоцци и Лесли на кушетке.
– Что случилось? – неожиданно спросила она.
– Ничего.
– Почему ты так смотришь на меня?
– Как «так»?
Она подозрительно покосилась на него. Ну прямо настоящий супружеский взгляд.
Он повернулся, посмотрел ей в глаза, поколебался мгновение и затем решился:
Трилистник зелен.
Ирландский портер – крепок,
Я люблю тебя
Больше всего на свете.
– Что?