Она снова ловит взгляд Гарри, прежде чем продолжить просматривать дневник — он что-то говорит одними губами.
Сделай это.
Его губы снова и снова повторяют эти слова.
Нет, думает она. Пока нет. Пока мне действительно не придётся.
Вместо этого она ныряет обратно в дневник — читает вслух каждую запись, которая, по её мнению, хоть немного показывает его человечность. Читает о том, как он закрыл её от Боггарта. Рассказывает о его собственном Боггарте, несмотря на то, что он что-то шипит сквозь зубы за её спиной. Описывает в деталях, к своему собственному стыду, как он и его факультет приняли её, когда ей больше нигде не были рады. И она чувствует себя так, будто показывает всем их грязное бельё.
И тем не менее, она продолжает. Даже если она понимает, что бьёт дохлую лошадь, она надеется — ещё надеется — что этого будет просто слишком много и Визенгамот уже забудет всё, что говорил Захария.
Она занимается этим примерно полтора часа. И Бербидж постепенно закипает.
— Это всё, мисс Грейнджер? — наконец говорит она, перебивая рассказ Гермионы о предвзятости профессора Хавершим. — поведение мистера Малфоя в течение последнего семестра? Это всё, о чём Вы хотите поговорить? Потому что если Вам больше нечего добавить, то я бы сказала, что нам пора перейти к обсуждению.
Она сглатывает слюну, скопившуюся во рту. Бросает взгляд на Гарри, хотя и так знает, что увидит в его глазах.
Сделай это, проговаривает он одними губами, широко распахивая глаза. Сейчас.
Она на мгновение закрывает глаза, слишком хорошо чувствуя спиной взгляд Малфоя.
И затем она достаёт флакон — то маленькое оружие, которое либо спасёт его, либо уничтожит.
— У меня есть еще кое-что, — она поднимает его вверх. Показывает всем. — это воспоминание Нарциссы Малфой. Его матери.
— Грейнджер, — неожиданно говорит Малфой. — нет. — и её пульс подскакивает.
— Тишина, мистер Малфой, — огрызается Бербидж. Она щёлкает пальцами. — передайте его охраннику. Мы должны убедиться в том, что оно не поддельное.
Она не знает, почему это заставляет её нервничать.
Нарцисса точно не стала бы рисковать и подделывать его. Нет. Нет, она бы не стала.
Но рука Гермионы всё равно дрожит, когда она передаёт флакон охраннику.
Он использует чары, о которых она почти ничего не знает, и Бербидж наклоняется вперёд, чтобы посмотреть на свечение, которое начинает испускать флакон. Сначала белое, затем бледно-голубое.
Гермиона медленно выдыхает.
Разочарование на лице Бербидж даёт ей понять, что всё в порядке.
На то, чтобы установить министерский Омут Памяти в центре зала, уходит около десяти минут. Он достаточно большой, чтобы можно было показать воспоминание всем присутствующим — такие всегда используют в суде. И Гермиона начинает паниковать, когда осознаёт — ей нужно будет вести себя так, будто она его уже видела. Словно она знает, что скрывается в этом облачке голубого дыма. Все будут смотреть на неё.
Насколько бы это её ни шокировало, ей придется это скрыть.
И она никогда не была в этом хороша.
Гермиона выпрямляет спину, сжимает руки в кулаки и готовится к худшему. Бербидж кивает охраннику, и он опрокидывает содержимое флакона в массивную чашу.
Несколько невероятно долгих секунд воспоминание кружится в воде — окрашивает её в чёрный. Затем, вырвавшись из неё, вверх поднимается мутное изображение — и воспоминание Нарциссы воспроизводится, словно на маггловском проекторе.
Гермионе сразу приходится скрыть ошарашенный вздох.
Потому что она смотрит на себя. Лежащую на мраморном полу, холод которого она до сих пор не забыла. И она слышит свой голос. Свои крики.
Членам Визенгамота явно некомфортно наблюдать за тем, как Беллатриса пытает её.
Она не думала, что ей однажды снова придётся пережить этот момент.