В отличие от Рона.
Её глаза снова неохотно находят его — она боится, боится боли, которая расцветает в её груди.
— Рон… — говорит она. Почти хнычет. Она неосознанно делает несколько медленных шагов вперёд, но её пульс учащается, потому что она слишком ярко чувствует недружелюбное настроение собравшихся здесь гриффиндорцев. Как чёрное облако.
Она проталкивается сквозь него.
Встаёт перед креслом Рона. Его руки выскальзывают из волос и проходятся по щекам, искривляя черты его лица, прежде чем он складывает ладони перед своим носом, словно в молитве.
— Ты… — начинает она, но её голос ломается. Заставляет её начать снова. — ты никогда не должен был это увидеть, — она пытается сдержать слёзы, но они оказываются сильнее. Скатываются по её щекам. — Я…я не хотела, чтобы ты это увидел.
Рон тяжело моргает, глядя на неё. Один раз. Два раза. Она никогда не видела его глаза такими.
— Зачем ты это делаешь? — шепчет он в свои ладони. — Зачем? Зачем ты это делаешь? Зачем?
Она отчаянно качает головой — слёзы скатываются с её подбородка.
— Я не — я не выбирала это. Клянусь, я никогда этого не хотела. Я пыталась…я пыталась тебе сказать, я не могла выбрать—
— Ты разбиваешь мне сердце, — проговаривает он. Его руки сжимаются в цепкий замок.
И с её губ срывается нервный всхлип. Она давится им. Подавляет другой.
— Нет, я не хотела — мне жаль. Мне так, так жаль. Рон — я не могу, мне очень жаль. Я никогда не хотела—
Он вскакивает с кресла так внезапно, что она отшатывается, чуть не заваливается назад.
— Он не любит тебя! — кричит Рон, взмахивая рукой — пугая её. Пугая всех. — Не любит! Он никогда не будет любить тебя. Я — я тот, кто тебя любит, — и он с такой силой тыкает пальцем себе в грудь, что это должно быть больно. — я всегда любил тебя!
Она упирается в кресло напротив, больно ударяясь бёдрами о подлокотник.
— Рон, я, — она ничего не видит сквозь слёзы.
— Почему я недостаточно хорош?! — кричит он. — что у него, блять, есть, чего нет у меня? Что он — почему он получает — почему… — он не может даже закончить предложение. Его слова прорываются между отчаянными, шумными вздохами. Его грудь часто вздымается, и он паникует. Он… — что со мной не так? Что со мной не так? Почему не — почему — почему не я, я не —
Она не успевает остановить себя.
Она бросается вперёд и дёргает его в свои объятия. Прячет лицо в его горячем плече и слышит, как он издаёт тихое болезненное мычание — чувствует, как оно вырывается из его груди.
А потом его руки сжимают её кудри, он утыкается носом в её макушку и плачет. Он просто плачет. Она обнимает его, и он плачет, и он держится за неё так, словно провалится сквозь пол, если отпустит её.
Вокруг них всё погружается в мёртвую тишину. Словно здесь только они двое. Только их рваные всхлипы и сбитое дыхание.
Она сжимает в пальцах ткань его вязаного свитера, мочит его грудь своими слезами. Она не знает, что будет, когда она отпустит его. Не знает, сможет ли однажды почувствовать это снова. Поэтому она не отпускает. Не отпустит. Держится за него, вжимается в него и вдыхает его запах — его тёплый, сладкий, мускусный запах, который она так хорошо знает, по которому она так скучала.
Так проходят минуты. Она не знает, сколько. Не знает, как долго они стоят так.
Но они остаются так, пока дыхание Рона не успокаивается и его плечи не перестают дрожать.
Когда она чувствует, что он начинает ослаблять свою хватку, то начинает паниковать. Не может отпустить его, пока не уверена, что он знает — что он понимает.
И она поднимает голову, встаёт на цыпочки и проговаривает ему на ухо:
— Я всегда буду любить тебя, — она берёт его за плечи и немного встряхивает. — всегда. Знай это. Ты должен это знать.
И затем она отпускает его.
Её пальцы сразу начинают ныть — это ощущение пустоты кажется болезненным. Её лицо опухло и покраснело, и в глазах жжёт. У неё болит голова. Она заставляет себя отступить на шаг назад и сфокусироваться на происходящем вокруг.