А действительно было страшно. Страшно смотреть с высоты полета на эту землю, которая год назад улыбалась цветущими садами и веселыми белыми хатами, а теперь содрогалась от взрывов, тяжело дышала дымом и огнем. И сжималось сердце, когда он видел на дорогах стариков и детей, скошенных очередями вражеских самолетов…
Так вот и летал на штурмовике, прозванном немцами «черной смертью», Алексей Красилов. Подвиг впитывает в себя много слагаемых, и трудно определить его начало. Может быть, истоки его относятся к памятным событиям первой пятилетки. Беспокойные, кипучие годы юности! В комсомоле Леша Красилов прошел первую школу жизни и борьбы, навсегда связав свою судьбу с судьбой Родины.
Родился Алексей в Сибири, неподалеку от города, Курган, в селе Горохово. Нежности да ласки в детстве ему досталось немного: улыбнется утром солнце, пригреет, вечером ветерок приголубит. А все, чего не было у парнишки, находил он в книгах. Однако подрос парень и задумался о месте в жизни. Начал со счетовода в конторе заготзерно. Потом переехал в Челябинск, стал работать электриком на заводе имени Орджоникидзе. Мечтал Леша стать инженером, но случилось так, что судьба перепутала его планы.
Как-то после работы в цех вошел мужчина в кожанке, представился ребятам и предложил желающим поступить в аэроклуб. Леша записался так, на всякий случай. С того дня все колесом и пошло: работа, тренировки в спортзале, лекции по авиации. Но время берет свое. Позади теоретические занятия, наземная подготовка. Ребята приступили к полетам. В один из обычных летних дней вылетел самостоятельно на самолете «У-2» и Леша Красилов. Вернулся на завод в огромном комбинезоне. С этого дня и определилась вся его дальнейшая жизнь.
Девятнадцатилетним юношей пришел Алексей Красилов в армию. Это было летом 1940 года. Мир жил тревожными событиями развязанной гитлеровцами второй мировой войны. Советские люди готовились к защите своего Отечества. Война застигла Алексея курсантом. В далеком тыловом городе познавал он тайны мастерства боевого летчика. Сколько нужно было выдержки, чтобы в тревожные месяцы первого фронтового года сдерживать свой юношеский пыл, чтобы не убежать из школы на фронт…
Более ста семидесяти раз вылетал на боевые задания летчик-штурмовик Алексей Красилов. Сажал подбитую машину на нейтральную полосу, в густом тумане чутьем угадывал аэродром и удачно приземлялся. Смерть часто цеплялась за крылья его самолета.
Сохранились у Алексея Павловича «летные книжки» летчика — небольшие, похожие на блокноты, с пожелтевшими листами. Если б заговорили сейчас, спустя более четверти века строчки, занесенные сюда рукой полкового писаря, то ожившие странички наполнили бы рокотом небо, заметался бы по просторам голубого пятого океана рой огненных шмелей — трассирующих пуль и снарядов, и застонала бы, содрогаясь от взрывов, земля. День за днем встала бы огненная летопись одной жизни— жизни Алексея Красилова.
Серый рассвет уже заглянул в тусклое окошко землянки. Летчики быстро собрались и поспешили к своим самолетам. Вскоре шестерка «Илов» поднялась с полевого аэродрома. В сомкнутом строю она пробилась сквозь огненный заслон фашистов и пересекла линию фронта.
Чернена под плоскостями земля. Кое-где зеленел лес. Замелькали внизу деревушки, занятые врагом. Прямо по курсу, где кончался небольшой лес, показалось село Зубово. За селом забитый самолетами аэродром врага.
— Как себя чувствуешь, Хамра? — обратился Красилов к воздушному стрелку. — Не зябнешь?
— Маленько знобит…
— Сейчас погреемся. Видишь, сколько самолетов стоит.
И тут же Красилов услышал команду ведущего группы:
— Приготовиться!
Шестерка резко пошла на снижение. И вот они, секунды, разорванные огнем и металлом. Пламя заметалось по цистернам с бензином, вспыхнули самолеты, задымились приаэродромные постройки.
— А ну, еще разок долбанем! — услышал Алексей голос ведущего.
Машины развернулись и пошли на новый заход.
— Что, гады, не нравится? — прокричал Хамра Чакрыев. — Это вам не «рус-фанер»!
А когда выходили из штурмовки, откуда-то бешено огрызнулись уцелевшие вражеские зенитки. Шестерка «Илов» набирала высоту и ложилась на обратный курс…
Алексей не сразу понял, что произошло. Словно в лихорадке, затряслась машина. Все-таки попал снаряд вражеской зенитки. Горит она или нет? И почему эта сумасшедшая тряска? Значит, поврежден винт. Наверное, отбита лопасть. Надо быстрей набирать высоту и сколько хватит сил тянуть к аэродрому.
Лобовое стекло забило маслом. От вибрации разорван бензопровод. Горючее расползается по машине, пропитывая ее, словно факел. Одна искра, всего одна искра… и взрыв бросит на землю горящие обломки. Надо сейчас же выключить мотор. Рука тянется, чтобы погасить пламя в ревущих цилиндрах. Нет, нет… еще секунду, две… только бы перетянуть через линию фронта.
Слева, ему показалось, совсем рядом у борта выросла ослепительная вспышка взрыва. Потом справа и сверху. Еще немного, еще… он открыл фонарь. Остались позади захлебывающиеся злобой зенитки. Но смерть не отстала, она здесь, с ним: каждое мгновение самолет может вспыхнуть. Машина, будто проваливаясь в яму, теряет высоту. Внизу до самого горизонта громоздится лес, бушует зеленым пламенем сосен, белеет стволами берез. А неудержимая сила прижимает машину к земле.
— Хамра! Слышишь? — Кричит Красилов по радио. — Лес кругом, врежемся!
Стрелок молчит. Убит или не слышит?
Огромной зелено-бурой глыбой навстречу шла земля… Подсохшая, она отдавала испариной. Запах цветов смешивался с настоем хвои. Дурман леса не мог осилить едкий запах бензина. Янтарными слезами стекал он с металла. Порой красные капли падали рядом на землю — это была кровь…
В полку за помин Алексея Красилова и Хамры Чакрыева была выпита скупая солдатская норма спирта: лесной бурелом — не посадочная полоса на аэродроме. Когда же нашли на просеке не обломки, а изрядно помятую, но в общем-то целую машину — удивились. Удивление было еще большим и радостным, когда вытащили летчиков. «Живы, черти… Подправим и вас, и машину!..»
Время врачует раны, но стереть следы их зачастую бессильно. Контузия и сейчас напоминает Алексею Павловичу о приземлении на той лесной просеке.
Он среднего роста. Ничего богатырского в нем как-будто бы и нет… Из-под нависших бровей поблескивают глаза с этакой хитринкой человека, повидавшего многое, но неунывающего.
За окном неяркий день. Мы в комнате вдвоем. На столе старая, потрепанная, военных лет карта. Кружочками на ней помечено, где бывал в войну Алексей Павлович, где базировался полк. Еще я насчитал четыре маленьких черных крестика. Они протянулись невеселой цепочкой от русского Ржева и до чехословацкого Брно.
— Четыре раза сбивали. Случалось, до сотни пробоин привозил. Продырявят, как решето, только рули работают, да мотор еще тянет, — рассказывает хрипловатым голосом Красилов и что-то ищет на карте. — Да, первый раз вот здесь меня чуть не сграбастала безносая — в районе Зубцово. Вот, — показывает он, — подо Ржевом.