Падение Империи: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Мама, дорогая, скажи мне, пожалуйста, как я могу тебе помочь, я знаю, настали тёмные времена, но я же ведь могу помочь? Только скажи молю тебя, я не хочу сидеть без дела и ждать, я ненавижу ожидание! — Адриана подошла к матери и крепок её обняла, словно провинившись в чём-то. Она села рядом. Ариана положил ладонь на щёки дочери.

— Ты пошла в СтоннКасселов, такая же упрямая. — любя и без упрёка ответила Ариана.

— Разве это плохо? — ответила Адриана

— Нет, ни в коем случае. Если твоя помощь мне понадобиться, я обязательно попрошу. Иди спать, душа моя. — Ариана поцеловала дочь в лоб, и шепнула на ухо, как сильно её любит. Этих слов Адриане хватило, что успокоиться и преисполниться сил.

***

Рендон Пэтрот стоял на причале и смотрел то в водную гладь, то вдаль. Стояла глубокая ночь, луна поднялась над столицей, освещая своими серебряными лучами её тёмные улицы. Казалось, что всё затихло, в угоду контрабандиста. Его люди сменили несколько патрулей в гавани, а значит лодки, что везут столь важный для его дела груз, должны вот-вот прибыть. Пэтрот был терпелив. Через несколько минут показались силуэты пяти нагруженных под завязку лодок, в каждой из них сидели по три человека. Ещё через десяток минут, лодки причаливали к пристани.

— Лорд Пэтрот. Нас задержали, три лодки канули в реку, проклятые гвардейцы нас поджидали. — ответственный за перевоз груза, сутулый и смуглы бандит поклонился Пэтрот.

— Кто ими командовал? — спросил контрабандист, вынув кинжал из ножен за спиной.

— Кто-то из приближенных Найта Акселя, а может быть капитан стражи Хилден Хэлдрок, он тоже пасёт нас. Но, большую часть мы довезли. — Пэтрот протянул ему толстый кашель. Бандиты с лодок, одетые в разное рваньё и грязные тряпки, облезлые и злые как шакалы, принялись тащить груз в канализацию. Один из ящиков Пэтрот вскрыл сию же минуту. Злая улыбка проскользнула по его лицу. Редкие алхимические ингредиенты, горькие травы, корень ястребна и прочие вещества. «И всё это моё. Как только я устрою в столице хаос, сапфировый трон станет моим, а шкуру волков Кон-Итьенов, я повещу над камином» Ударив по рукам с бандитом, Пэтрот поспешил уйти из гавани, гвардейцы нагрянут сюда, а его уже и след простыл.

Интерлюдия 1. Ненависть

Легенда гласила: они проделали такой долгий путь, но до врат добрался только Зеллан. Силдур, избранник Адэонесы умер первым. Он отдал свою жизнь, что Тэмар и Зеллан прошли через бездну со скверной. Он смело ринулся в зияющую пучину, чтобы навсегда уничтожить скверну, что исходила и оскверняла мир из Тёмного Разлома. Воспользовавшись древним заклятием, он превратил её в чистейшую водную гладь. Тэмар, избранник Дуратхара, умер вторым. Он дал Зеллану время, задержав тени и саму Тьму, чтобы позволить другу добраться до врат. Он смело бился с исчадьями Ненасытного. Даже, когда они проникли в его сознание, в его душу, искажая воспоминания, искалечивая разум. И лишь Зеллан, сын Алдира сумел принять исполнить своё предназначение. Собрав всю силу, он сумел запечатать Ненасытного в цитадели, ставшая для него тюрьмой. Однако он отдал свою жизнь, чтобы гнев Ненасытного не высвободился и не уничтожил мир. Так гласит древняя легенда…

***

Давно это было. Слишком давно. Три избранника трёх Старых Богов заточили Ненасытного в Цитадель Эдхута, принеся высшую жертву. В разных легендах и преданиях разных народов их имена разняться. Но тот, кто был заточён между временем и пространством помнит всё, каждую долю каждой секунды и каждое сказанное слово. Оковы трёх святых со временем ослабли, но не спали полностью. Он не мог шагать по земле в своём истинном обличии, лишь частичкой своей великой мощи он воздействовать на тех, кого посчитает достойным. Время от времени к нему приходили, его жена, что смотрела на него и молчала, сын, что призирал его, и дочь, что сочувствовала ему. Ненависть разъела его изнутри, а когда она дошла до сердца и души, впустила в них ярость, которая сделала его безумным. На смену ярости, пришёл гнев. Стены цитадели вне времени и пространства с каждый днём содрогались, колонны, державшие потолок, трещали по швам. Но пока было рано. Пока данное обещание держат, он, будет томиться в этих стенах.

Он был четвёртым Старым Богом, у него было имя, что навсегда забыто, имя, которое поглотила скверна, которую он же и создал. Мирана была его возлюбленной. Он помнил, как любил её, помнил, как она любила его. Но сейчас любви не было, была ненависть и подлое предательство. Но вот она вновь его навестила. Свет священного огня в кромешной тьме, которая расступалась под её парящими шагами. Он поднял на неё свой взор, стоя на коленях. Он продолжала молчать. Смотреть и молчать, напоминая о предательстве, самим своим существованием показывая, как он был глуп.

— Ты пришла. Снова. На этот раз ты долго отсутствовала. Что, не скажешь ни слова? Будешь молчать, всем своим видом показывать, как ты меня призираешь, что для тебя я был никем, и останусь ни кем? Молчи. Так лучше. Что, не помнишь, как я спасал нашу дочь, когда твои любимые смертные решили казнить её в угоду их лживым кумирам и пророкам? Не помнишь, как они клеймили нашего сына? Как они его пытали на её глазах!? Но ты верила в них, верила, что они образумиться, что вернуться на путь истинный, верила, что вновь воззовут к нам, будут молить о прощении. Неужели ты забыла, как они отдали нашу дочь морским водам, как они бросили нашего сына умирать? Я пришёл в последний момент, я спас нашу дочь, спас сына, но мне пришлось показать свой истинный облик, обратить свой гнев на них! Они покусились на руку, что кормила и заботилась о них, ты же знаешь, что непослушный скот, режут! Молчи. Так лучше. Я увидел их истинную личину, извращённую лицемерием и вероломством, предательскую, полную неоправданной жестокости, ко всем, кто хоть как-то отличается от них и к самим себе. Я наслал на них скверну, мор и чуму, но ты, «любовь моя», и моя дочь и мой сын, объединились против меня, предали того, кто готов был убивать и миловать ради вас. Но вы не могли вмешаться, боялись, что смертные обратят свою скверную личину против вас. Вы избрали мессий, героев и послали их на убой! Надеюсь, ты помнишь, как умирал твой избранник, как его, Зеллан, да? Помнишь, как он мучился, запечатывая врата Эдхута? Помнишь, как иго изнутри разъедала боль, словно кислота, проникая и уничтожая не только его тело, но и душу, воспоминание за воспоминанием, чувства и память, знаю, что помнишь. Ты разделила эту боль с ним. Как только Кровь Дракона окропит Лок-Хай’Эреда, Чьи-победы-ознаменовывают-рассвет-и-закат, оковы Эдхута падут. Тогда, Климэнд узнает правду и станет свободен! — его крики вновь сотрясли стены крепости, огонь исчез, и он вновь остался наедине с самим собой и ненавистью

Ненависть. То, что придавало ему силы. То, что заставляло его жить в стенах это проклятой Цитадели. Память со времени увядает, как цветок, оставляя мёртвый стебель. Ненависть и есть этот стебель. Когда цветок — самое доброе и искренне увядает, оставляя за собой горечь потерь и ошибок, что сделали его таким, какой он есть. Однажды его навестил Дуратхар. Змей явился из неоткуда, шипя и извиваясь. Ненасытный молчал, ожидая первых слов сына.

— Отец-с-с-с-с, что с-с-с тобою с-с-стало? Где тот гнев, где та ярость? Куда запропас-с-с-с-стился тот, которого боялась-с-с с-с-сама Мирана? — слова его были словно яд, что просачивался в вены, отравляя и изничтожая изнутри

— Ты слышишь это? Слышишь, как скрипят цепи? Слышишь, как стены трещат? Чувствуешь, как тьма просачивается через эти трещины, повелеваясь моей воле? Ты боишься. Ты не можешь сдержать дрожь страха и тень сомнения. Тебе кажется, что ты поступил правильно, помогая сестер и матери? Может быть и так, но в глубине своего лживого сердца, ты знаешь, что это было напрасно. Ты ни кому не желаешь смерти, ты хочешь знать всё обо всех, чтобы манипулировать ими, играть, как марионетками. Ты врешь, потому что не способен на правду…

— Врешь! Ты с-с-с-слаб! Ты не с-с-с-способен с-с-с-сбросить оковы адамантита, окроплённые божественной кровью — выбросил Змей. Он хотел напугать Ненастыного, но вызвал лишь смех и гоготание.

- Я же твой отец! Я тебя породил, и я убью тебе за предательство! — великий змей молчал. Крайний раз он окинул Ненасытного взглядом, который был полон ненависти и презрения. Позже он исчез, оставив Ненасытного вновь наедине с тьмой и ненавистью.

Да, ненавистью! Он ненавидел свою проклятую жену, сына, что предали его, бросили на съедение тьме, забыв о том, как он любил их, как он защищал их. Они забыли, спрятали воспоминания в самые тёмные закоулки памяти, отреклись от него, ненавидя и призирая, желая смерти. Разве так поступает семья? Пусть даже и божественная.… Но только одна не желала ему смерти, его дочка, у которой было самое доброе сердце во всём этом загнивающем мире. Но он прогнал её, невольно, в порыве гнева и ненависти ко всему миру и самому себе, приказал ей уйти. Как бы он хотел вновь услышать её голос, но как только он её видел, в памяти всплывали воспоминая. Как она поддержала мать и брата, отрёкшись от родства с отцом. Может быть, он и по полному праву ненавидел её. Он имел полное право ненавидеть их всех. Тьма отозвалась тишиной, подтверждая его мысли. Стены цитадели затряслись и тут же затихли. Оковы дрогнули и сию же минуту сковали его ещё крепче… Его время скоро придёт.

***

По всему лагерю разошёлся пожар. Палатки и всё, что в них находилось, горело ярким пламенем. Люди бежали, кто куда, кто подался к реке, что протекала рядом, кто искал спасения в лесу, из которого табун Аст’кайменов недавно вышел. Чёрный дым пожарища, что клубился в ночное небо, был виден за несколько лиг отсюда. Женщины, мужчины, старики, даже дети пытались спасти свои пожитки, сражаясь с пламенем не на жизнь, а на смерть. Огонь окутывал кожаный палатки и те полыхали, словно были политы маслом или жиром. Фургоны, в которых обычно перевозились все вещи, вместе с лошадями уже при первых признаках отогнали в чистое поле, для сохранности. Горел недавно обустроенный привал, еда, одежда и прочие пожитки странствующих Аст’кайменов. Праздный и веселый народец сейчас яростно сражался за остатки своих вещей, в один миг, привал с песнями, танцами и сказками превратился в сущее пекло, словно сам Келтрик, или как его звали Аст’каймены, Огненный Клык, решил спалить один из караванов странствующего народа.

Солнце уже опустилось за горизонт, и все от совсем юных ребят, до стариков, полных жизни, запели, пускаясь в пляс. Песня «Последний пляс в тенях», у Аст’кайменов звалась иначе, они называли её «Последний час», молодые ребята её не очень любили, песня рассказывала о тех временах, когда храбрые легионеры, да и любой уважающий себя воин, шли в свой последний бой. Да и саму песню в империи пели в самый тёмные времена, когда и вправду необходимо было идти в последний бой. Но молодым она не нравилась из-за своего темпа и смыла, ведь обычно её надо слушать, а не танцевать под её исполнение. Аст’каймены в который раз запели эту песню, у этого жизнерадостного народа редко встретишь поистине печальные песни, «Последний пляс в тенях», или «Последний час», была именно такой. Слова её были и печальны, и веселы одновременно. Под эту песню, словно под бравый марш барабанов легиона, солдаты шли умирать.

С невиданной силы костры запылали, поднимая искры к небу, окутывая палатки ярким огнём. Паника охватила абсолютно весь, но возможно, с пожаром можно было справиться, если бы не хохот. Этот зловещий хохот, холодное хлопанье и бряцание латных доспехов. Когда огонь перекинулся на две рядом стоячие палатки, из их согревшего основания вышла тень, обернувшаяся мужчиной в чёрных доспехах, что приросли к костям. Нельзя было понять, что выгравировано на этих доспехах. Мужчина, чьё лицо было искорёженно и иссушено, замолчал. Именно в этот момент все бросились бежать. Даже те, кто бывал на войне, те, кто славился храбростью, все бежали, пред ними предстал Падший или как они его звали, Таешарен. Таешарен слово, что часто используется, дабы окрестить кого-то злым человеком, братом Ненасытного. У падшего не было времени гоняться за ними, затмив огонь тьмой, он оставил целым лишь один шатёр, увешанный оберегами и прочими побрякушками из костей дракона, грифона и веток винограда. В шатре, присев на колени, сидел старик, одетый как шаман, в шкуру грифона и разные обереги. Падший стоял пред ним в полный рост, однако старик лишь приоткрыл глаза, показывая, что гостя он не боится. Первым заговорил Падший,

— Вот мы и встретились старый враг. — прохрипел Падшеий присев на корточки.

— Долго же ты меня искал. — отозвался старик. — Кто ты, слуга Ненастыного? –

— Карин Кикспаргх — ответил он. Старик сжал зубы и обратил взор на противное и ужасное лицо Падшего, затем спросил

— Чего ты хочешь? — старик держал в руках меч в серебряных ножнах. Падший посмотрел на меч и брезгливо отшагнул назад, выхватывая свой клинок. Старик в одно мгновение поднялся и ловко вынул меч из ножен. Темный металл лезвия заставил Падшего показать единственную эмоцию, страх перед освященным клинком из адамантита. Но страх сменился на злость и ярость

— Долго же ты жил среди этих крыс, старик! — прошипел Падший, обнажая свой клинок. Старик не стал ждать. Проведя серию атак, из положения сверху вниз, нанося мощные рубящие удары, заставляя Падшего отступить из шатра на открытую местность. Огонь уже успокоился, и два воина бились на пепелище. Старик не давал падшему возможности опомниться, святой адамантит бил проклятый орнаментный доспех Падшего, принося ему боль и ожоги. Однако каждая рана моментально заживала, и вскоре старый воин устал, переходя из атаки в оборону. Соприкасаясь, два клинка, святой и проклятый, источали искры огня. Падший бил яростью, силой и неестественной мощью. Старый воин не мог долго сопротивляться его атакам. В нём не было крови дракона, или силы богов, но в нём был праведный гнев, и многолетний опыт. Падший брал вверх, он не чурался наносить подлый удары, подножки и неожиданный, рискованный финты и выпады с уязвимых положений. На его стороне была сверхстепенная сила и нечеловеческая ярость, пропитанная ненавистью абсолютно в каждом движении. Старый воин припал на колени, поняв, что битву он проиграл. Падший выбил святой клинок из его рук и прислонил проклятое острие к горлу противника. Но Падший остановился, вернул меч в ножны и отошёл на пять шагов назад, встав на одно колено, склонив голову к земле. Дым, что ещё окутывал некогда полный жизнью лагерь, принял форму мутного призрака с голодными красными глазами.