— «„Мне отмщенье…“,[156] — сказал Господь»! — грянул Ян заключительную строку.
— Наполняйте бокалы и тарелки и возвращайтесь в гостиную! — крикнула Бабс. — Шоу продолжается!
Она пошепталась о чем-то с Рёзхен и Георгом. Сдвинув в сторону столы и стулья, они устроили посредине комнаты некое подобие сцены. Аттракцион «отгадывание фильмов». Бабс набрала в легкие воздуха и подула на Рёзхен и Георга — те бросились прочь.
— «Унесенные ветром»! — крикнул Нэгельсбах.
Потом Георг с Рёзхен принялись понарошку лупить друг друга, а Бабс встала между ними, взяла их руки и соединила их.
— «Война и мир Кемаля Ататюрка»![157] — крикнула Фюрузан.
— Ну, это слишком турецкое кино, Фюрцхен, — возразил Филипп и похлопал ее по ляжке. — Но до чего умна! Верно, ребята?
Было уже половина двенадцатого, и я проверил, достаточно ли шампанского поставлено на лед. В гостиной Георг с Рёзхен занялись музыкальным центром и крутили старые пластинки на полную громкость.
«Один плюс один будет два», — пела Хильдегард Кнеф[158] и Филипп пытался вальсировать с Бабс по узкому коридору. Дети играли с котом в догонялки. Фюрузан смывала под душем пот, в который ее вогнал танец живота. Бригита пришла ко мне в кухню и поцеловала меня.
— Прекрасный получился праздник!
Я лишь чудом услышал звонок домофона. Нажав на кнопку «открыть», я тут же увидел сквозь толстое матовое стекло зеленый силуэт и понял, что гость уже поднялся наверх. Я открыл. Передо мной стоял Херцог в полицейской форме.
— Мне очень жаль, господин Зельб…
Вот и конец. Говорят, что так бывает перед казнью, но у меня именно в эту минуту перед глазами помчались картины последних недель, словно кадры фильма: последний взгляд Кортена, прибытие в Мангейм утром в первый день Рождества, рука Мануэля в моей ладони, ночи с Бригитой, наше веселье у елки…
Херцог прошел мимо меня в квартиру. Я услышал, как сделали потише музыку. Но мои гости по-прежнему смеялись и весело болтали. Когда я, взяв себя в руки, тоже вошел в гостиную, Херцог держал в руке бокал вина, а Рёзхен, уже прилично надравшаяся, играла пуговицами на его кителе.
— Господин Зельб, я уже ехал домой, но тут мне по рации передали сообщение о жалобах на ваш праздник. Ну, я и решил сам заглянуть к вам…
— Скорее! — крикнула Бригита. — Осталось две минуты!
Двух минут как раз хватило на то, чтобы раздать всем бокалы для шампанского и дать артиллерийский залп из нескольких бутылок.
И вот мы стоим на балконе, Филипп и Эберхард запускают в небо ракеты, с башен церквей несется колокольный звон, и мы чокаемся друг с другом.
— С Новым годом!
Бернхард Шлинк
Обман Зельба
Часть первая
1
Фотография для паспорта
Такой приблизительно я когда-то представлял себе свою будущую дочь. Умные, внимательные глаза, смешливый рот, высокие скулы и густые каштановые вьющиеся волосы до плеч. Маленькая она или высокая, толстая или худая, кривая или стройная, по фотографии я понять не мог. Это была фотография для паспорта.
Мне позвонил ее отец. Министериальдиригент[1] Зальгер из Бонна. По его словам, они с женой уже несколько месяцев не имели о ней никаких известий. Сначала они просто ждали, потом начали обзванивать друзей и, наконец, обратились в полицию. Безрезультатно.
— Лео — девушка самостоятельная, у нее своя жизнь. Но раньше она поддерживала с нами связь — приезжала, звонила… Мы еще какое-то время надеялись, что она объявится к началу семестра. Она изучает французский и английский в Институте переводчиков при Гейдельбергском университете. Но вот семестр начался, прошло уже две недели…
— То есть ваша дочь в этом семестре не зарегистрировалась в канцелярии института?
— Господин Зельб, — ответил он раздраженно, — обращаясь к частному детективу, я надеялся, что вести расследование будете вы, а не я… Я не знаю, зарегистрировалась Лео или нет.
Я терпеливо объяснил ему, что в Федеративной Республике Германия органы полиции ежегодно принимают тысячи заявлений о пропаже людей и что большинство из пропавших рано или поздно вновь объявляются. Они просто-напросто какое-то время не желают общаться со своими обеспокоенными родителями, супругами и возлюбленными, которые заявляют об их исчезновении. Пока нет вестей, нет, собственно, и причин для беспокойства. Когда что-то случается — несчастный случай или преступление, — об этом, как правило, становится известно.
Зальгер все это уже слышал. В полиции ему говорили то же самое.
— Я уважаю свободу Лео. Ей уже двадцать пять, и она не ребенок. Я даже пойму, если у нее появилось желание сохранять некоторую дистанцию. В последние годы наши отношения складывались не самым лучшим образом. Но я должен знать, где она, что она делает и все ли у нее в порядке. У вас, по-видимому, нет дочери?