Бывают мгновения, когда кажется, будто мир вдруг замер, остановились все колеса и шестерни, повисли в воздухе все самолеты, теннисные мячи и ласточки, неподвижно застыли в самых разнообразных позах люди и земля словно задумалась, вертеться ли ей дальше, или повернуть вспять, или вообще поменять ось вращения. И воцарилась абсолютная тишина — ни шума мотора, ни плеска волн у берега, ни шелеста листьев. В такие мгновения все кажется возможным. И мы вдруг отчетливо видим, что все движение мира состоит из бесконечно маленьких состояний неподвижности, и можем себе представить, что эти состояния способны сложиться в некий новый пазл, в другой ход вещей.
Часто такие мгновения становятся моментом принятия решения. Любимая женщина еще стоит на подножке вагона, еще можно сказать: «Не уезжай», прежде чем проводник свистнет, двери захлопнутся и поезд тронется. Или ты сам стоишь на подножке и ждешь, что она скажет: «Не уезжай». В моменты, когда решения принимают другие, мир может так же застывать, как и когда решение принимаешь ты сам. Это может происходить даже тогда, когда никаких эпохально-сенсационных решений от нас никто не ждет, когда просто сидишь в кафе за чашкой шоколада и смотришь в окно на прохожих, или гладишь рубашку и вдруг застываешь с утюгом в руке, или что-нибудь пишешь и вдруг «зависаешь», позабыв обо всем на свете. Почему бы и нет? То, что ход вещей может измениться и что мы сами решаем свою судьбу, — это, уж во всяком случае, факт.
И в то же время иллюзия. Георг видел застывший жест протянутой руки, видел бумагу; шум транспорта на улице, шаги в коридоре — все мгновенно исчезло. Тридцать тысяч долларов, шестьдесят тысяч марок, сто восемьдесят тысяч франков — это больше, чем он тратил в Кюкюроне за год. Разве это не то, о чем он всегда мечтал, — время и покой, необходимые для того, чтобы писать? Разве ему еще не осточертели борьба с Булнаковым и поиски Франсуазы? Но уже в тот самый миг, когда эта мысль мелькнула у него в сознании, он знал, что думать и решать тут, собственно, нечего.
— Мсье Булнаков, так мы с вами каши не сварим.
Булнаков подошел к двери, открыл ее и крикнул в коридор:
— Заходите!
Вошли двое мужчин в серых штатских костюмах, но с лицами и фигурами полицейских.
— Отвезите господина Польгера в аэропорт и позаботьтесь о том, чтобы он, как было оговорено, покинул страну, улетев рейсом в Брюссель или в Марсель. Свои вещи он может попросить прислать ему багажом.
Булнаков сунул пачку долларов обратно в карман и покинул помещение. Георг просто перестал для него существовать.
Серые костюмы приблизились. Поскольку Георг не шевелился, один из них взял его за локоть. «Идем с нами, — говорили его глаза. — Или я сделаю из тебя рубленый бифштекс». Георг предпочел подчиниться. Серые костюмы шли сзади. В вестибюле черноволосая красотка нажала кнопку, и дверь открылась.
На лестнице один пошел рядом с Георгом, другой сзади. Георг задавал темп. «Черт! Что же делать? — думал Георг. — Что делать?» На площадке четвертого этажа ему бросилась в глаза пустая шахта лифта в перекрестье двух досок, потом он услышал голоса работающих где-то внизу маляров. Попытка не пытка. В нескольких ступеньках от площадки третьего этажа он остановился и склонился к своему ботинку. Тот, что шел сзади, тоже остановился. Передний сделал еще несколько шагов и выжидающе оглянулся. Он шел справа от Георга и теперь оказался как раз напротив шахты лифта, перегороженной досками. Георг развязал и снова завязал шнурок ботинка. Потом выпрямился, шагнул на следующую ступеньку. Стоявший впереди ожидал, что, поравнявшись с ним, Георг пойдет дальше. Сейчас! Георг оттолкнулся от ступеньки, как от трамплина, и протаранил его широкую спину плечом. Послышался треск ломающихся досок, удивленный вскрик, затем рев ужаса. Он не стал оглядываться, а сразу же ринулся вперед, двумя прыжками преодолел один марш, второй, поскользнулся на бумаге, которой маляры застелили пол, чтобы не заляпать его краской, с трудом сохранил равновесие, промчался мимо изумленно уставившихся на него маляров, работавших на следующей площадке. Они были слишком ошарашены, чтобы попытаться задержать его. Где-то сзади тяжело топал по лестнице второй полицейский. На лестнице было тесно: справа у стены стояли маляры, слева, у перил, — ведра с краской. Потом дорогу преградило большое ведро, Георг перевернул его ногой, пнув сбоку, перемахнул через него и помчался дальше, прыгая через три ступеньки. Последняя площадка и последний марш! Сзади раздался грохот. На этот раз Георг быстро взглянул назад: его преследователь, поскользнувшись на разлившейся краске, загремел вниз и, проскакав на спине по ступенькам, врезался в стену. Георг пронесся по холлу и выскочил на улицу.
Уворачиваясь от прохожих и ловко маневрируя между машинами, он перебежал на другую сторону улицы, оглянулся и повернул за угол. Никто за ним не гнался. Он остановил желтое такси и поехал домой. Ларри дома не оказалось.
В своей комнате он посмотрел в зеркало и не узнал себя, хотя лицо его совершенно не изменилось. «Неужели я его убил?» — подумал он. Заметив, что весь обливается потом, он принял душ. Когда он, с полотенцем вокруг бедер, наливал в кухне кофе, в дверь позвонили. Он на цыпочках прошел по коридору и осторожно посмотрел в глазок. Двое мужчин того же типа, что и его провожатые в аэропорт. Они позвонили еще раз, тихо обменялись несколькими словами, которых Георг не понял, потом один прислонился к противоположной стене, а второй исчез из поля зрения. Георг ждал. Тот, что стоял у стены, время от времени менял позу. Георгу вдруг пришло в голову, что он сейчас мог бы ехать в аэропорт с тридцатью тысячами долларов в кармане. Или они просто хотели без эксцессов выманить его на улицу и сунуть в машину, а по дороге прикончить? А что с ним собираются сделать эти два подонка? Как быть? Дождаться Ларри и выйти из квартиры вместе с ним? Выйти, чтобы пойти — куда? Но он в любом случае должен дождаться Ларри, чтобы спросить фамилию репортера из «Нью-Йорк таймс». Почему он не сделал этого раньше?
Георг оделся и сложил в папку все, что собирался показать репортеру: копии чертежей Мермоза, фотографии Булнакова и его людей в Пертюи, газетную вырезку со статьей и книгу о вертолетах, фото Франсуазы. Потом он услышал на лестничной площадке громкие голоса. Перед дверью стоял Ларри с полиэтиленовым мешком с продуктами в одной руке и с ключами в другой. Один из подонков все что-то говорил и говорил. Ларри качал головой, пожимал плечами, потом повернулся к двери и сунул ключ в замочную скважину. Георг увидел прямо перед собой его лицо, увеличенное линзами глазка, огромный рот, раздувшиеся ноздри, глаза, волосы и подбородок, искаженные гротескной перспективой.
Прежде чем дверь открылась, Георг подскочил к кухонному окну, сдвинул в сторону оконную решетку, вылез на пожарную лестницу и резким движением руки задвинул за собой решетку, потом проворно спустился на уровень следующего этажа. Лестница тряслась и громыхала, стены двора-колодца отзывались гулким эхом. Георг прижался к стене под карнизом, дождался, пока грохот не стихнет, и, замирая от страха, прислушался. Наверху все было спокойно. Он посмотрел вниз: мусорные контейнеры, мешки с мусором, кошка…
Он выждал двадцать минут. «Может, мне надо было остаться наверху и помочь Ларри, если бы эти уроды стали наезжать на него. А может, все как раз потому и обошлось мирно, что меня не оказалось в квартире? Один из них вталкивает Ларри в прихожую, видит меня, бросается на меня, Ларри пытается ему помешать, тот достает револьвер или пистолет, или что у них там…» Он живо представил себе эту сцену.
Как же быть дальше? Куда идти? Возвращаться к Ларри он не мог. К Хелен? У нее уже наверняка ждут такие же два типа. Кроме того, ему не хотелось подвергать ее опасности.
В руке он все еще держал папку с бумагами для репортера. «Я должен найти его, — думал он. — А дальше пусть они разбираются с ними сами — журналисты, ЦРУ, ФБР. А что если Булнаков и его команда опять смоются, лягут на дно, заметут следы? Или моего материала окажется недостаточно? Ну, тогда я хотя бы смогу спокойно собрать пожитки и улететь домой. Домой?..»
Но это все потом. Сейчас нужно продержаться день и, может быть, ночь. Он знал, что Ларри собирался ехать на Лонг-Айленд к какой-то «literary critic» и переночевать там. Мэри… Мэри… Красивая женщина, говорил он. Литературный критик или критический литератор. Ларри называл и фамилию, но Георг никак не мог ее вспомнить. Значит, вызвонить его там, на Лонг-Айленд, у этой Мэри, не получится. Он посмотрел на часы: еще не было даже двенадцати. Георг начал осторожно спускаться по лестнице, стараясь не греметь и не пугать хозяек кухонь. На четвертом этаже кухонное окно и решетка оказались открытыми. Кухня была пуста — ни кастрюль, ни посуды в раковине, ни раскрытой пачки кукурузных хлопьев или газеты на столе. Георг влез в окно и прошел по комнатам. Жалюзи были опущены и отбрасывали бледную полосатую тень на свежеокрашенные стены и отполированные полы. Квартира ждала новых жильцов. Георг, не желая быть застигнутым врасплох управляющим, новым или старым квартиросъемщиком, тихо надел на дверь цепочку и лег на пол в коридоре.
16
Когда он проснулся, было уже темно. От лежания на жестком полу у него болели все кости. Он встал, прошелся по квартире, выглянул наружу. Горели окна домов, уличные фонари; на Сто пятнадцатой улице все было тихо, а на Бродвее сновали светлячки фар и габаритных огней. Было одиннадцать часов. Он спал как убитый. А теперь его мучил голод.
Голова у него еще плохо соображала. Он спустился по пожарной лестнице во двор, вошел в подвал, прокрался через домашнюю прачечную и каморку управляющего домом и нашел дверь, ведущую к лестнице наверх, на улицу. Лишь когда он захлопнул ее за собой, ему пришло в голову, что он уже не сможет вернуться обратно и что ему следовало бы еще раз подняться в свою квартиру и посмотреть, что там. И что провести ночь в квартире, пусть даже с пустым желудком, лучше, чем… чем где? Он представления не имел, где будет ночевать.
Он долго ждал, не появится ли в подворотне, под козырьком витрины или у одной из припаркованных напротив подъезда машин какой-нибудь подозрительный тип. Так никого и не увидев, он пошел прочь, но не к Бродвею, а к Риверсайд-драйв и, прячась в тени, прошел до самого конца парка. Потом повернул на Семьдесят вторую улицу, пересек Вестэнд-авеню и Бродвей и вошел в итальянский ресторан на Коламбус-авеню. Это был дорогой ресторан, но официанты старались изо всех сил, а паста была очень вкусной, и Георг, который, вымывшись и причесавшись в туалете, остался вполне доволен своим внешним видом, наслаждался этими материальными благами. Он остался в живых. Да что там — он победил! Он уже успел осушить бутылку каберне-совиньон и теперь хихикал, вспоминая этих подонков, треск ломающихся досок, вопль из шахты лифта и стремительный спуск на спине по ступенькам залитой краской лестницы. «Я сделал их! — ликовал он. — Я их, а не они меня. Жаль, что не было времени остановиться и полюбоваться этим зрелищем. Представляю себе их рожи!»
Ночь он провел на скамье в парке, подложив под голову папку с бумагами. На других скамейках тоже лежали какие-то люди, от которых Георг в своих кроссовках, джинсах, рубашке поло и старой джинсовой куртке не сильно отличался. Несколько раз он просыпался от собачьего лая, пьяных голосов или полицейской сирены, поворачивался на другой бок и снова засыпал. К утру похолодало, Георг свернулся калачиком. В шесть часов он пошел в ближайший ресторан, в котором подавали завтрак. Яичница-глазунья с салом и картофелем, тост с джемом, кофе. Голова у него была тяжелой от выпитого ночью вина.
Около полудня уже, наверное, можно будет дозвониться до Ларри. Он мысленно рассказывал репортеру свою историю, раскладывал перед ним чертежи и фотографии, комментировал. Рядом с ним лежала оставленная кем-то из посетителей «Нью-Йорк таймс». Георг прочел заметки об Афганистане и Никарагуа, о перспективном кандидате в президенты и о дефиците торгового баланса.
Сообщение было опубликовано в рубрике «Городская хроника».
Сначала Георг впал в какой-то мыслительный ступор. Потом в голове у него понеслась по кругу одна и та же мысль: это какая-то чушь. Это просто нонсенс, как ни прикидывай. Допустим, русские захотели, чтобы их люди сидели во Франции, это понятно. Но при чем тут Штаты? Они, конечно, могли посадить их и здесь, но чтобы у них были полномочия натравливать на него, Георга, сотрудников местной полиции?..
Он еще раз мысленно, шаг за шагом, прошел всю свою историю. В том виде, в каком он вчера препарировал ее для репортера. Европейский консорциум, англичане, немцы, итальянцы и французы, совместно разрабатывают проект нового боевого вертолета. Пока понятно? Пока понятно. Им удается технологический прорыв; речь идет уже не просто о более скоростном вертолете с усиленной бронезащитой и большей боевой нагрузкой, а о грозной машине, на фоне которой другие виды оружия превращаются в горы ненужных железяк. И которую поэтому планируют поставить на вооружение не только в армиях упомянутых четырех европейских стран-производителей, но и всех членов НАТО, включая США. Это тоже понятно. Понятно также, что для русских это представляет огромный интерес и они спускают на данный проект целую свору своих людей. Замаскировавшись под бюро переводов, эти люди вошли в контакт с ним, Георгом, поставили его с помощью нескольких комбинаций во главе другого, зависимого от Мермоза и работающего на него бюро переводов, а потом через него добыли необходимые документы. Все еще понятно? Все еще понятно.
Дальше все становилось гораздо сложнее. Георг вспомнил вопрос Хелен: зачем русским или полякам понадобилось разрушать его жизнь в Кюкюроне и как им это удалось? То, что им хотелось нейтрализовать его как слабое, опасное звено в цепи своих комбинаций, сделать фигурой сомнительной для окружающих и особенно для правоохранительных органов и что они поэтому подкинули французам соответствующую информацию о нем, — этот аргумент Хелен условно приняла. И его самого он тоже до сих пор удовлетворял. Но зачем им вообще понадобилось возиться с этими «слабыми и опасными звеньями»? Почему бы им было просто не смыться за пресловутый железный занавес, который до сих еще достаточно крепок, чтобы не пропустить возможных преследователей и расследователей? Он, конечно, понимал, что для русских информация о том, чем занимается противник, гораздо ценнее, если этот противник еще не знает, что им уже все известно. Остается вопрос: как русским удалось натравить на него французов, сделать его сомнительной фигурой в их глазах, а его дальнейшую жизнь в Кюкюроне — невозможной? Ну, по-видимому, имеются тысячи способов сделать это. Убедительно? Не очень. Что-то во всем этом не устраивало Георга, он был недоволен «второй частью» своей истории, но не знал, что именно ему не нравится и как изложить это иначе.
Теперь что касается Нью-Йорка и «Таунсенд энтерпрайзес». То, что он благодаря плакату в комнате Франсуазы правильно выбрал направление поиска — Нью-Йорк, принялся искать ее здесь, привлек к себе внимание и стал объектом слежки, потом, в свою очередь, сам начал следить за Рыжим и вышел на «Таунсенд энтерпрайзес», — это одно. Это понятно, потому что все так и было. Другое было совсем непонятно. Почему КГБ задействовал в Провансе своих людей не откуда-нибудь, а из Нью-Йорка? С Булнаковым он еще допускал такую возможность; ему пришли в голову американский агент Хабиб и немецкий агент Вишневски, которых посылали в разные страны с самыми трудными заданиями. Но Франсуаза оставалась для него в этом смысле загадкой.