Или нет? Может быть, ее тронул вовсе не тот Йорг, который подал прошение о помиловании, а тот гордый независимый парнишка, каким она его помнила? Тот, в кого она влюбилась юной девушкой? Может быть, ее растрогало только воспоминание о былой любви?
Странно, но с пятницы она ни разу не вспоминала о своей любви к нему, и уж тем более в душе у нее ни разу не шевельнулось ни намека на прошлое чувство. Он стал для нее любопытным объектом изучения, на который она взирала холодным взглядом, находя в нем иногда что-то неожиданное, иногда странное и всегда что-нибудь интересное. Она поставила над собой эксперимент, вспомнив то давнее утро, много лет тому назад, когда Йорг вошел в аудиторию. Она, как всегда, сидела в пятом ряду: достаточно близко, чтобы внимательно слушать профессора, и достаточно далеко от него, чтобы ее не вызвали отвечать. Лекция по американской истории только что началась, и Йорг явно не принадлежал к числу постоянных слушателей. Закрыв за собой дверь, он остановился, осмотрелся вокруг, внимательно оглядел профессора, студентов и студенток, наконец, неторопливо прошел вперед и сел в первом ряду. Та уверенность, с какой он это проделал, до которой Ильзе, с ее комплексами, было далеко, как до небес, вместе с жизнерадостно-независимым выражением лица, стройной фигурой, облаченной в джинсы и голубую рубашку поверх белой майки… Одним словом, она в него влюбилась. Когда он встал и потребовал провести дискуссию на тему американского империализма и колониализма, его выступление вызвало у нее вместо естественного для нее раздражения восхищение храбрым и живым поступком. Вместе с несколькими другими студентами она после лекции побежала за ним и так познакомилась с его группой и приобщилась к политике. Она, как сейчас, помнила, какое непреодолимое чувство к Йоргу нахлынуло на нее тогда, какой беспомощной она себя ощущала и с какой настойчивостью искала его общества, не задумываясь о том, что скажут окружающие, и не питая ни малейшей надежды завоевать его любовь. Да, та девушка, какой Ильза осталась в своих воспоминаниях, казалась ей сейчас очень трогательной, трогательным казался и парнишка, которому вскоре суждено было утратить свою жизнерадостность, сохранив только упорство и независимость. Однако ее умиление было вызвано лишь воспоминанием о той жизнерадостности, с которой началась ее любовь.
Неужели писательство сделало ее холодной, сначала наградив холодной рассудочностью в мыслях, а затем и в реальной жизни? Или же она пришла к писательству из-за того, что стала холодной? Из-за того, что перестала любить? Неужели она разучилась любить? Неужели она подружилась с кошками из-за того, что в них, как и в воспоминаниях, могла видеть свое отражение?
Ильзе сделалось не по себе. Она должна выяснить, отчего она остается холодна, вместо того чтобы умиляться, и правда ли, что она разучилась любить. Это не могло быть ей безразлично. Однако было безразлично. Да, это непременно нужно выяснить. Но не сейчас. Сейчас ей нужно заняться историей, которую она пишет. Чем все это должно завершиться?
Если умиление перед гордым и независимым Йоргом, подавшим прошение о помиловании, тут ни при чем, то что же тогда мешает ей принять просветленного, раскаявшегося в тюрьме Яна, готового рассказать все без утайки? Такой Ян казался ей невозможным. Ей казалось невозможным, чтобы человек, вырвавшийся из благополучной буржуазной среды, где у него была жена, дети, хорошая профессия, где он добился высокого положения в обществе, и ставший террористом, мог потом перевоспитаться и, проведя долгие годы в тюрьме, отказался бы от прежних убеждений, чтобы вернуться к старой жизни и к буржуазным ценностям. С другой стороны, ей казалось таким же невозможным, чтобы, выйдя из тюрьмы, человек один, без поддержки, продолжал служить делу терроризма. Так что же остается после тюрьмы?
Ильза вдруг поняла, какой разлад царит в душе Йорга. Но она не собиралась писать о Яне, оказавшемся в состоянии душевного разлада. Значит, Яна не должны арестовать, он не должен выходить на свободу, отбыв тюремный срок
Ильза глядела в окно на завесу дождя. Чем должна закончиться жизнь террориста, если ее естественный ход не был прерван полицией, судом и тюрьмой? Выходом на пенсию? Американским паспортом в кармане и счетом в швейцарском банке? Домом в деревне? Разъездами по миру и жизнью в отелях? Быть ли ему женатым? Или одиноким? Ильза никогда не мечтала о путешествиях и дальних странах, с нее всегда было достаточно провести отпуск в Оденвальде, или на Боденском озере,[68] или на Фризских островах.[69] Теперь она пожалела, что мало чего повидала. Она бы с удовольствием отправила Яна в какую-нибудь далекую страну. Где он принял бы участие в революции и погиб при выполнении какого-нибудь террористического акта. Глупого, страшного, напрасного террористического акта, в ходе которого открылся бы истинный смысл его жизни.
Ильза услышала, как в соседней комнате заскрипели половицы. Она взглянула на часы; было шесть часов, но за окном не стало светлее, а вид темного неба обещал, что дождь будет продолжаться еще очень долго. Временами струи дождя хлестали стену дома, стекали по стеклу. Вода проникала в щели между новыми оконными рамами и каменной кладкой, образовывая на подоконниках лужицы. Ильза сдвинула в сторону стол, сняла ночную рубашку, отворила окно и подставила под дождь лицо, грудь и плечи. Она с удовольствием бы выбежала из комнаты и из дому и нагишом выскочила через террасу в парк, с удовольствием ощутила бы под ногами сырую траву и прикосновение сырой листвы к телу, она с удовольствием прыгнула бы в ручей и погрузилась с головой в воду. Но она не посмела. Затем она представила себе, как медленный ручеек превращается в бурливый поток, она все равно прыгает в него и ее уносит течением и затягивает на дно. Ей стало страшно.
Она затворила окно, оделась и подвинула стол на прежнее место. Она раскрыла тетрадь, взяла карандаш и принялась писать.
2
3
В девять часов Карин позвонила в колокол. Она не ждала, что соберется много народу. Она даже надеялась, что никто не придет и молитвенное собрание не состоится. Она хотела прочесть стих об истине,[71] которая делает людей свободными, и присовокупить к этому несколько мыслей о жизни по правде и жизни во лжи. Но ее тревожили сны, от которых она несколько раз просыпалась. Ей приснился эмбрион, от которого она избавилась в ранней молодости, снился муж: он сидел на скамейке, с трясущейся головой, и не узнавал ее, снилось что-то связанное с ее прежней паствой, состоявшей словно бы из простых в обслуживании искусственных людей вроде степфордских жен.[72] Эти сны пришли ей как предостережение, чтобы она не допустила лжи, говоря о жизни по правде. Но почему? Она же не собиралась требовать от других, чтобы они жили по правде, и не собиралась осуждать живущих во лжи. Мужу она никогда не рассказывала о своем аборте.
Она сказала бы, если бы он ее спросил. Но он не спрашивал даже тогда, когда выяснилось, что они не могут иметь детей и что виновата в этом она. Иногда ей казалось, что он догадывается; он знал, что в ее прошлом были годы бурной жизни и что она недовольна многим из того, что тогда делала, и не задавал ей вопросов, наверное из любви к ней. Так нужно ли своим признанием обесценивать это молчание, продиктованное любовью?
Карин вошла в большую комнату, открыла двери, впустила свежий воздух и, встав на пороге, устремила взгляд в поливаемый дождем парк. Вдыхая сырой и прохладный воздух, она на миг забыла о своих заботах, о молитвенном собрании и почувствовала себя красивой и сильной. Ощущение силы радовало ее. Она была дисциплинированным, выносливым работником. Когда у других от усталости и волнения отказывали силы, она вносила в работу спокойствие и ясность, уверенно намечала план действий, и результаты ее решений не раз доказывали, что у нее легкая рука. Она хорошо справлялась со своими служебными обязанностями; под ее руководством церковь училась выживать в условиях уменьшения налоговых поступлений и численности паствы, она умела найти правильный тон в публичных выступлениях по вопросам текущей политики, а тех, кто приходил к ней за советом, встречала внимательным взглядом, полным искреннего участия. Иногда у нее возникало подозрение, что она перестала вкладывать в работу душу и сердце, но не утратила любви к своей профессии только потому, что хорошо справляется с теми задачами, которые ставит перед ней эта работа. Неужели это значит, что ей пора отказаться от своей должности? Ей нравилось также сознавать свою женскую красоту. Она была стройная женщина, с большими карими глазами и гладким, моложавым лицом, при котором седина коротко подстриженных волос воспринималась как модная причуда. Даже с сурово нахмуренными бровями она выглядела моложе своего возраста. Когда же она сидела погруженная в задумчивость или мечтательность или когда сосредоточенно слушала игру на скрипке или на рояле, выражение ее лучистых глаз, хотя и недетское, казалось, несло в себе отблеск нездешнего мира. Муж достаточно часто ей это говорил, так что она это знала, хотя и не могла наблюдать сама в зеркале. Иногда она этим сознательно пользовалась.
Она поставила широким кругом пять стульев. Если соберется меньше пяти человек, так будет не слишком пусто, если больше, то можно будет добавить еще несколько. С лестницы послышались шаги. Муж поприветствовал ее поцелуем, безмолвно сел на один из стульев и прикрыл глаза. Андреас юмористически наблюдал за этой сценкой, но тоже ничего не сказал, а усевшись, тоже закрыл глаза. Йорг не присоединился к их кругу, а устроился в сторонке у стены, оперся локтями на колени и опустил глаза в пол. Его сын и Дорле также не сели на составленные в кружок стулья, а принесли себе по стулу и расположились во втором ряду, выжидательно глядя на Карин. Ульрих и его жена заняли свободные стулья.
— Для нас найдется сборник псалмов? — поинтересовался Ульрих. А когда Карин покачала головой, спросил: — Значит, ты запеваешь, а мы будем подпевать?
Марко прислонился к стене рядом с Йоргом и скрестил на груди руки. Ильза и Кристиана принесли себе стулья и сели во втором ряду. Последними явились Маргарета с Хеннером и устроились немного в сторонке. С приходом каждого нового участника на сердце у Карин становилось все тяжелее.
Карин спела три строфы песни о «Златом солнце»,[73] ее муж и Ильза знали слова и подхватили песню, другие как могли подпевали без слов. Затем она зачитала евангельский стих.
— Это девиз Фрайбургского университета,[74] — блеснул своим знанием Ульрих.
— Это девиз ЦРУ, — саркастически дополнил Марко.
— Это девиз любого человека, — сказала Карин и стала говорить о видении и понимании. — Кто мы такие? Если мы это увидим и поймем, у нас есть надежда подняться на высшую ступень. Если нет, то застрянем на достигнутой. Но это не значит, что мы можем навязывать другим свою истину. Когда истина оказывается для нас чересчур болезненной, когда нам не по плечу с ней справиться, мы придумываем себе оправдание и живем с этой ложью, поэтому за ложью, в которой живет человек, мы должны разглядеть истинность выраженного в ней страдания и с уважением к нему отнестись. Нельзя забывать, однако, что ложь, в которой мы живем, не только отражает, но и порождает страдания. Мешая нам разглядеть самих себя, ложь может также помешать нам разглядеть нашего ближнего, а ему не дать разглядеть нас. Иногда не обойтись без борьбы за правду, нашу собственную правду и правду другого человека.
— Так, значит, все-таки навязывать! — вставил Андреас.
— Нет, я говорю о совместной борьбе на равных, а не о власти и насилии.
Но Андреас не сдавался:
— А как тогда насчет родителей и детей, мужчин и экономически зависимых женщин, женщин и влюбленных в них мужчин? Что тут, равноправие или власть и насилие?
Карин помотала головой:
— Всегда получаешь либо то, либо другое. Если ты не соглашаешься быть с другим человеком на равных, то, возможно, обретешь власть, но не истину.
— Если это так, то невозможно навязать другому человеку истину. Зачем же ты говоришь, что этого нельзя делать, когда это все равно невозможно?
Карин пояснила, что она имела в виду другое: истину не только невозможно никому навязать, но нельзя даже допускать таких поползновений.
— Но почему ты считаешь, что это невозможно? В истории мы постоянно можем наблюдать успешные примеры насильственного навязывания — как правильных истин, так и ложных.
[68] Боденское озеро — озеро в предгорьях Альп на границе Германии, Австрии и Швейцарии.
[69] Фризские острова — архипелаг на северо-западе Европы в Северном море; включены в состав территории Нидерландов, Германии и Дании.
[71] …стих об истине, которая делает людей свободными… — И познаете истину, и истина сделает вас свободными (Евангелие от Иоанна, глава 8, стих 32).
[72] Степфордские жены — то есть покорные, услужливые жены, безропотные домохозяйки. Выражение вошло в английский язык после публикации одноименного сатирического триллера Айры Левина (1972), события которого разворачиваются в вымышленном провинциальном городке Степфорде. Идеальные жены на поверку оказываются роботами.
[73] …три строфы песни о «Златом солнце»… — Имеется в виду песня Пауля Герхардта (1607–1676), одного из самых известных авторов церковных песнопений. Несмотря на ужасы Тридцатилетней войны (1618–1648) и личную трагедию (он потерял жену и четверых детей), Герхардт не утратил веры в Бога.
[74] Девиз Фрайбургского университета — «Истина сделает вас свободными» (см. прим. 71). Университет имени Альберта-Людвига в городе Фрайбурге (земля Баден-Вюртемберг) — один из старейших в Германии. В переводе с немецкого «Фрайбург» значит «Свободный город». Кстати, это родной город Кристиана Клара.