— Ты считаешь перевод безобидным занятием?
Я не знал, что ей ответить. Лео, которая раскладывает в тюрьме свои вещи по какой-то системе, рассказывает о себе как о постороннем человеке, заставляет меня нюхать ее волосы и несет какой-то вздор про перевод — как я должен был ко всему этому относиться? Но Лео не ждала моего ответа, она продолжала говорить. Пока мы добрались до машины, она успела изложить мне целую теорию перевода, в которой я ничего не понял. На мой вопрос, кто автор этой теории — не профессор ли Ляйдер? — она тут же поведала мне о его достоинствах и недостатках, о его привычках, о его жене, секретарше и обо всех сотрудниках.
— Ну что, в какую парикмахерскую тебя отвезти? У тебя есть какая-нибудь на примете?
— Выбери сам какую-нибудь, Герд.
Я всегда был доволен своим цирюльником на Шветцингер-штрассе, к которому хожу с тех пор, как переехал в Мангейм, и с которым мы вместе состарились. Для его уже слегка трясущихся рук мои три волосины — вполне посильная задача. Но для Лео это, конечно, не выход. Я вспомнил, что по дороге к бассейну «Хершельбад» всегда прохожу мимо одного сверкающего хромированной оснасткой салона красоты. Это, пожалуй, то, что нужно.
Молодой хозяин поздоровался с Лео так, как будто ему только вчера представили ее на какой-нибудь вечеринке. Со мной он обращался с элегантной почтительностью, которая подошла бы к любому моему статусу относительно Лео — дед, отец или престарелый кавалер.
— Вы, конечно, можете подождать здесь, если хотите. Но может, вам удобнее прийти через часик?
Я прогулялся до Парадеплац, купил «Зюддойче цайтунг», устроился в кафе «Журналь», заказал мороженое и эспрессо и принялся за чтение. В рубрике «Наука и техника» я прочел о том, что у тараканов существует настоящая семейная жизнь и что мы поступаем несправедливо, относясь к ним с отвращением. Потом я заметил на полке бара бутылку самбуки. Я выпил рюмку за Лео, еще одну за ее освобождение и третью за ее новую прическу. Удивительно — как могут преобразить мир две-три рюмки самбуки. Через час я вошел в салон красоты.
— Еще одну минутку терпения! — крикнул мне Фигаро, который увидел меня, хотя я его не видел.
Я сел.
— Внимание! Встречайте!
Конечно, я знаю, что женщины возвращаются из парикмахерской другими, не такими, какими туда отправляются. Для того они туда и ходят. Я знаю также, что после этого они обычно чувствуют себя несчастными. Им нужно время, чтобы свыкнуться со своим новым образом, им нужны наши восторги и уверения в том, что этот образ им к лицу. Любые критические и тем более назидательные или злорадные замечания противопоказаны. Подобно тому как храбрый индеец мужественно переносит боль, никак не выражая ее на лице, храбрый свидетель демонстрации новой прически не должен выражать на своем лице испуг.
Несколько секунд я не узнавал Лео. Несколько секунд я думал, что эта молодая женщина с ежиком на голове — не Лео, и снял уже надетую было маску участливого внимания и признания. Когда я понял, что ошибся, и вновь надел ее, было поздно.
— You don't like it.[80]
— Да нет, мне нравится. Так ты выглядишь серьезней и строже. Ты мне напоминаешь женщин из французских экзистенциалистских фильмов пятидесятых годов. И в то же время ты стала моложе, тоньше и нежнее. Я…
— No, you don't like it.[81]
Она сказала это так определенно, что я пал духом. А ведь мои слова были почти на сто процентов правдой. Мне нравились женщины из французских экзистенциалистских фильмов, и в Лео было что-то от их ранимости и твердости. Мне нравилась форма ее головы, красоту которой подчеркивали коротко стриженные волосы. В свое время мне очень нравились ее кудри, но раз их больше нет, значит, нет. Кудри словно приглашают руку зарыться в них, ежик — погладить его, что как раз в моем случае было самое подходящее. Если бы еще не эта солдатско-арестантская оболваненность! Она вызывала ассоциации с тюрьмой, с психиатрической больницей. Мне стало жутко.
— O'key, let's go.[82]
Я расплатился, мы пошли к машине и поехали ко мне домой.
— Может, ты хочешь прилечь и отдохнуть?
— Why not.[83]
Она легла на диван. Его прохладная кожа позволяет даже жарким летом уютно закутаться в легкое одеяло. Я укрыл Лео и отворил пошире дверь балкона. Вошел Турбо, пересек комнату, запрыгнул на диван и свернулся калачиком у нее под боком. Глаза ее были закрыты.
Я на цыпочках прошел в кухню, сел за стол, развернул газету и сделал вид, что читаю. Капала вода из крана. На окне жужжала толстая муха.
Потом я услышал всхлипывания. Может, она плачет во сне? Я ждал и прислушивался. Плач становился все громче и ровнее, гортанней и жалобней. Я вошел в гостиную, присел рядом с ней, стал успокаивать ее, гладить. Она умолкла, но слезы продолжали бежать по щекам. Через некоторое время она опять заплакала в голос, и плач то нарастал, то стихал. Но слезы при этом не прекращались.
До меня долго не доходило, что самому мне с этим не справиться. Но потом рыдания стали такими судорожными, что она почти задыхалась. Я позвонил Филиппу. Он посоветовал обратиться к Эберляйну. Тот велел мне немедленно отвезти Лео в Гейдельбергскую психиатрическую больницу. Всю дорогу она проплакала и затихла, только когда я повел ее по дорожке к корпусу. На обратном пути плакал я.
33
В тюрьму
Это было длинное, жаркое лето. Я на две недели ездил с Бригитой и Ману к морю, собирал ракушки и морские звезды и строил крепости из песка. А потом много сидел у себя на балконе, играл в Луизен-парке в шахматы с Эберхардом, рыбачил с Филиппом на его яхте, упражнялся в игре на флейте или в приготовлении рождественского печенья. Устроив себе День мужества, я отправился к зубном врачу. Семерку удалось спасти, и дело обошлось без протеза. Заказы летом вообще поступают редко, а теперь, когда я состарился, клиенты и вовсе не торопятся. Мне не придется уходить в отставку, работа просто сама постепенно закончится.
В сентябре в Верховном суде земли Баден-Вюртемберг в Карлсруэ состоялся суд над Хельмутом Лемке, Рихардом Инго Пешкалеком и Бертрамом Монхоффом, так называемый Кэфертальский процесс над террористами. Пресса осталась вполне довольна — быстрыми и эффективными действиями полиции при расследовании, динамичным судебным процессом и признательными показаниями подсудимых. Лемке, признавая свою вину и выражая раскаяние, сохранял чувство собственного достоинства, Монхофф проявлял по-детски наивное рвение в выражении готовности сотрудничать с судебными органами. Только Пешкалек путался в показаниях. Он настаивал на том, что не имеет никакого отношения к смерти Вендта, что не встречался с Вендтом в Виблингене и что у него никогда не было пистолета, пока на одном из заседаний не грянуло сенсационное сообщение о том, что пистолет был найден во время ремонтно-восстановительных работ на Бёкштрассе в тайнике, устроенном в кирпичной кладке брандмауэра, который примыкал к его квартире. Когда он после этого озвучил свою версию о несчастном случае, она не убедила суд, хотя судебно-медицинская экспертиза действительно не исключала, что смерть наступила не в результате пулевого ранения, а от падения. Пешкалек получил двенадцать лет, Лемке десять, а Монхофф восемь. Приговором пресса тоже осталась довольна. Известный автор передовиц «Франкфуртер альгемайне цайтунг» расхваливал «знаковую инициативу» правового государства, возведенные им мосты для раскаявшихся террористов — золотые и в то же время тернистые.
Я не поехал в Карслсруэ. Судебные разбирательства, так же как хирургические операции, богослужения и межполовые контакты, относятся к тем событиям, в которых я либо участвую, либо отсутствую. Я ничего не имею против открытости судов. Но я бы чувствовал себя вуайеристом.
Когда процесс закончился, позвонил Нэгельсбах: