1
Неизвестный подошел к лепрозорию[4], когда солнце уже опускалось над равниной. Неровно – то едва переставляя ноги, понурив голову и устало опустив плечи, словно утомлен был долгой дорогой, то распрямляясь во весь свой немалый рост и прибавляя шагу – он взбирался по склону Больной Горы. Судя по тому, как напряжены были черты его лица, он подавлял усталость отчаянным усилием воли, словно дойти до лепрозория было для него жизненно важно.
Несмотря на жару, путник был одет в длинное шерстяное коричневое платье до пят. Потное лицо его потемнело от дорожной пыли. Тяжело дыша, он добрался до огромного деревянного креста, который символизировал границу царства проказы и одновременно обозначал вход в него, опустился на камень, уронил наземь свой посох с привязанной к нему маленькой котомкой и несколько мгновений сидел неподвижно, переводя дух.
Впрочем, человек этот тут же поднялся, и по пригорку, параллельно тени от креста, протянулась его тень. Глаза его вдруг оживленно блеснули, скуластое лицо озарилось. Невдалеке, у ограды, опоясывающей монастырь и прилегавший к нему больничный поселок, он заметил монаха – это брат Роз наблюдал заход солнца, ожидая часа, когда пора звонить к вечерне.
Брат Роз и приор Томас д'Орфей – только эти два монаха служили теперь в монастыре и жили в лепрозории вместе с прокаженными. Да еще врач Жан Майар, который объяснял столь малое число насельников обители простыми словами: «Проказа убивает медленно». И был недалек от истины: проказе и в самом деле понадобились десятилетия, чтобы неспешно, одного за другим, сразить всех здешних монахов. По крайней мере, ни один из них не умер от старости. В конце концов в живых не осталось никого из тех братьев, что пришли на Больную Гору в год основания колонии, то есть еще при короле Людовике Святом, а заменить навеки почивших было просто некем.
Брат Роз пришел в монастырь одним из последних. Был он тогда, в самом начале века, молодым и здоровым послушником, а проказу подхватил лишь много лет спустя: его могучая крестьянская стать стойко сопротивлялась болезни, лепра даже к шестидесяти годам не смогла одолеть его, хоть и оставила на лице и руках характерные отметины. И теперь еще бодрый, он был буквально незаменим: помогал приору отправлять службы, выполнял обязанности звонаря, ухаживал за прикованными к постели прокаженными, приносил им от врача лекарства, следил за порядком полевых работ, хоронил усопших – лепра убивала хоть и медленно, но неизбежно…
Неизвестный пересек рубеж, обозначенный деревянным крестом, и быстрым шагом устремился к брату Розу, который воззрился на нежданного пришельца с любопытством и недоумением. А тот, разглядев рясу брата Роза, был, похоже, разочарован, словно не ожидал встретить здесь монаха. Но присмотревшись пристальнее и различив на лице монаха верные признаки проказы – припухшие веки и брови, необычно вздутые губы, увеличенный нос, гладкий, словно ороговевший лоб, похожие на отруби чешуйки на полуголом черепе, – он тут же переменился. Признаки жуткой болезни, которые обычно вызывали у мирян отвращение и ужас, казалось, воодушевили пришельца: в глазах его вновь вспыхнули живые огоньки, щеки окрасились румянцем.
Похоже, неизвестный явился с добрыми намерениями: подойдя к брату Розу, он взял его за руки, поднес их к своим губам и пылко поцеловал сперва правую, потом левую. Монах поначалу оцепенел, но вскоре пришел в себя, высвободил руки и отступил на шаг.
– Отыди, странник! Или ты не ведаешь, что вступил в пределы лепрозория? Или думаешь, что мои монашеские одежды способны предохранить от проказы? Я не ношу ни знака красного сердца[5], ни погремушки[6], потому что живу среди прокаженных, которые даже мысленно не позволяют себе заходить за наш пограничный крест. Никогда не ступала в лепрозорий и нога жителя равнины. Взгляни на мое лицо! Видишь? Я тоже прокаженный, как и все, кто живет на Больной Горе.
– Знаю, брат мой, – ответил неизвестный. – Но именно на Больную Гору Господь направил мои стопы. Я пришел именно к вам, к прокаженным, полностью сознавая это. И ты первый, кого я здесь встретил. Благослови же меня братским поцелуем.
Потрясенный брат Роз вздрогнул при этих словах. Его, привыкшего слышать лишь хриплые голоса прокаженных, глубоко тронул удивительный голос незнакомца – тихий и проникновенный, он мог принадлежать разве что какому-то неземному созданию, невесть зачем явившемуся ко вратам обители скорби.
Неизвестный тем временем подошел к монаху вплотную и распростер объятья. Монах попытался было уклониться, но тот, невзирая на протест, привлек его к себе и запечатлел поцелуй на изуродованной проказой щеке.
Покоренный таким обхождением и опьяненный неким дивным запахом, которым веяло от дыхания странника, брат Роз вдруг подумал, что встретил истинного святого, и открытие это ожгло его наивную душу. Поспешно высвободившись из объятий пришельца и не дав себе труда хотя бы любезно поклониться в ответ, он очертя голову помчался к лепрозорию, крича во все горло:
– Святой! Святой! Брат приор, Господь послал нам святого!..
2
Долгие годы, еще со времен царствования Филиппа Валуа, а точнее, с тех пор, как началась Столетняя война с Англией[7], лепрозорий Больной Горы не сообщался со внешним миром, представляя собой этакое самостоятельное и вполне независимое царство, подвластное собственному монарху – проказе, царство неизлечимо больных, которых пугала та жизнь, которой жили здоровые люди, которым чужды и даже ненавистны были радости земные. Ни один из жителей равнины не рискнул бы подняться по склону Больной Горы выше деревянного креста, равно как не поздоровилось бы и прокаженному, вздумай он спуститься на равнину, а тем более забрести в близлежащую деревню. Потому-то крест у входа в царство лепры и служил неодолимым рубежом как для больных, так и для здоровых.
Обитатели Больной Горы видели людей равнины только в те дни, когда в лепрозорий приводили нового больного. Обреченного обычно сопровождала целая процессия с кюре во главе. Таким образом толпа здоровых исторгала из себя прокаженного, подталкивая его вперед с нескрываемым отвращением. К тому времени прокаженные уже окончательно смирялись со своей участью, а потому шли покорно, даже не помышляя о бегстве, тем более что селяне, завидев процессию, не скрывали готовности в случае чего схватиться за вилы. У рубежного креста отверженный останавливался и начинал громыхать еще совсем новенькой, сверкающей на солнце погремушкой, а позади него истошно орала толпа, вызывая монахов Больной Горы принять нового подопечного. Приор Томас д'Орфей, заслышав этот гам, привычно вздыхал и выходил за монастырские стены один или с братом Розом – селяне не любили, когда прокаженных выходило больше, могли и камнями закидать. Кюре издали выкрикивал имя вновь прибывшего и заверял, что панихиду по прокаженному отслужили по всем правилам. Потом коротко пересказывал мирские новости, и на том все заканчивалось. Толпа, сопровождавшая отверженного, сделав ритуальный полукруг, возвращалась в деревню, а приор вместе с новичком неспешно возвращался в царство лепры.
Царство это представляло собой, можно сказать, маленькую Вселенную, при обустройстве которой ее обитатели, конечно же, не смогли обойтись без деления на сословия. Приор попытался однажды сокрушить перегородки, которые воздвигли в своей среде обитатели лепрозория, но быстро понял тщетность своих усилий и отступился. Да и Жан Майар, бывший не только прекрасным врачом, но и весьма искушенным философом, что ни день приводил все более веские доводы в пользу иерархии, без которой никакое общество, даже состоящее из одних прокаженных, просто не может существовать.
Здесь следует заметить, что коренились эти сословные различия, как ни странно, в самой природе проказы, точнее, в многообразии внешних ее проявлений, да еще в том, насколько глубоко поражала она человека. Те, кому она обезобразила только лицо, не изуродовав его, однако, до полной неузнаваемости и не осквернив еще тело отвратительными язвами, почитались здесь знатью и жили у самых стен монастыря в так называемом малом лепрозории. Аристократы эти держались особняком и считали всех прочих обитателей Больной Горы нечистыми. Последние жили в ветхих лачугах за пределами монастырского поселения, и эта часть Больной Горы называлась большим лепрозорием. Чем ужаснее были изуродованы проказой люди, тем выше по Больной Горе они ютились. Таким образом, гора представляла собой нечто вроде сахарной головки, обернутой лентой, чьи кольца, сужаясь к вершине, давали приют тем или иным кастам прокаженных – в прямой зависимости от стадии болезни и чудовищности обличья. Поэтому каменистая земля, прилегающая к вершине и называемая иногда верхним лепрозорием, вполне заслуженно считалась проклятой Богом. Ну, а самую макушку Больной Горы венчала лачуга пленного черного абиссинца – его во времена последнего крестового похода привезли сюда рыцари, обнаружив на нем клеймо проказы.
Жан Майар, врач лепрозория, окончил славную в те времена медицинскую школу в итальянском городе Салерно. Там он прочел в числе прочих книг и гениальную «Божественную комедию» Данте, а потому нередко сравнивал Больную Гору с адом, описанным великим флорентийцем. Но если дантов ад являл собой огромную воронку, то есть походил на перевернутый конус, на девять кругов коего души ввергались в зависимости от тяжести грехов, а внизу, в самой горловине воронки, торчал из земли омерзительный Люцифер, то лепрозорий Больной Горы был точной копией ада, только вывернутой неким злым демоном наизнанку, чтобы острие конуса, обсиженное прокаженными, обращалось к небесам.
Обитатели малого лепрозория, то есть местная знать, подразделялась еще и на мелкие касты, не поддерживающие между собой никаких отношений. Здесь прокаженные делились на львиноликих, собакомордых, быкоголовых, свинорылых, сатироподобных и так далее, то есть по типам внешности, явленным на свет Божий злой и безудержной фантазией Короля Лепры.
Вся эта аристократия, населявшая поселок близ монастыря, крайне редко покидала его пределы, разве лишь затем, чтобы понаблюдать издали за ходом полевых работ, на которых бывали заняты обитатели большого лепрозория из числа наименее безобразных, те, что жили в нижнем кругу. Никто из обитателей монастырского поселка никогда не осмеливался подняться по горе. Очень редко прокаженный из круга, лежащего ниже, переходил на верхний, где обреталась более уродливая форма лепры, еще реже бывало обратное. Но если такое все же случалось, вторгшемуся надлежало строго придерживаться правил, принятых во внешнем мире: он должен был издали оповещать о своем приближении и шарахаться от каждого встречного, тогда как аборигенам этого круга полагалось указывать на пришельца пальцами, всячески его осмеивать и тоже шарахаться от него в разные стороны, затыкая при этом ноздри и всячески выказывая брезгливость, каковую пришелец и сам бы проявил к любому, кому выпало несчастье жить выше него по склону горы.
А парии, жившие вокруг вершины и сами себя считавшие проклятыми, лишены были даже этой мелкой радости и от этого страдали не меньше, чем от самой болезни. Хуже, ничтожнее их был только африканец, что обитал на самой макушке горы, но тот редко покидал свое логово. Если же абиссинец в кои-то веки отваживался спуститься чуть пониже, ему полагалось надевать глухой балахон и непрерывно греметь своим боталом. В эти минуты все население Больной Горы тряслось от страха.
Конечно, все эти правила нигде не фиксировались и никем не утверждались, но и среди подданных Короля Лепры неписанные законы блюлись строже писанных. Приор Томас д'Орфей знать их не хотел, но всякий раз, бывая в верхнем лепрозории, испытывал неловкость, оттого что ему, сколько бы он ни корил себя за малодушие, недоставало мужества приблизиться к чернокожему абиссинцу. К африканцу заходил лишь врач, приносил ему лекарства и хоть на несколько минут скрашивал одиночество несчастного. Во время этих кратких визитов Жану Майару удалось даже выучить несколько слов из диковинного языка абиссинца и понять, как ему казалось, что у себя на родине негр был кем-то вроде знахаря или колдуна.
Возвращаясь к себе после таких визитов, нелегких и для него, Майар замечал, что и в верхнем лепрозории, и в большом, и в малом все его сторонятся. Даже старый друг, приор Томас д'Орфей, встречал его без особой радости. Но врачу не пристало обижаться, и Жан Майар только улыбался в ответ. Он хорошо знал, в чем тут дело, и великодушно прощал приору его угрюмость, а прокаженным – их неприкрытую брезгливость.
3
В ожидании вечерней мессы приор и врач коротали время за кружкой вина. Своим происхождением вино обязано было небольшому винограднику, который возделывался тщанием брата Роза. Он же готовил из сладких ягод хмельной напиток, бережно пуская в дело каждую каплю драгоценного сока. И именно благодаря ему приятели могли весь год опустошать по вечерам кружечку-другую. Оба, надо сказать, очень дорожили этими скромными дружескими застольями.
Приору шел уже семьдесят пятый год. Как и многие его товарищи по несчастью, он долго сопротивлялся проказе, противопоставляя ее сокрушительному натиску простой и размеренный образ жизни, не допускающий никаких излишеств, неукоснительно отправлял требы и строго исполнял врачебные предписания Жана Майара. Возможно, именно поэтому проказа изуродовала только лицо священника, избавив от прочих своих проявлений: язв, гнойников, гангрены… Приор был благодарен за это Господу и судьбе и лишь молил Всевышнего о последней милости: позволить ему умереть с обликом, приличествующим христианину. По местным понятиям, он относился к касте львиноликих и давно уже с этим смирился. Однажды ему даже пришла в голову мысль, что львиный облик не так уж и безобразен. А когда приор подумал вдобавок, что мало кто из священнослужителей сохраняет к таким годам густую волнистую шевелюру, он почти греховно возгордился. А Жан Майар, имея в виду пышную гриву приора, порой называл его в шутку царем зверей.
Врач же, с его приплюснутым носом и чувственными, хоть и слишком большими губами, растянутыми вечной лукавой усмешкой, относился к касте сатироподобных. Сходство с сатиром усиливали его веселый нрав и простодушие. Иногда он с серьезным видом брался доказывать, что образ, придаваемый человеку лепрой, в некоторой мере соотносится с его характером, а в качестве примера приводил брата Роза, человека воистину верного и преданного, которого злая воля Короля Лепры сделала кинокефалом или, выражаясь здешним языком, собакомордым.
В юности Жан Майар очень много странствовал. Еще в годы ученичества он исколесил Францию и Италию, дотошно изучая философию с медициной и, конечно же, не чуждаясь обычных жизненных удовольствий. Он нимало не сожалел о своем блестящем прошлом, поскольку давно вменил себе в правило не бередить душу, не терзать ее воспоминаниями. В день, когда его впервые уязвила лепра – с тех пор прошло десять лет, а тогда ему как раз исполнилось сорок, – он не стал гневить небо тщетными проклятьями, а сразу же начал искать лепрозорий, расположенный в местах с хорошим климатом, и в этом больше походил на вельможу, собравшегося удалиться от дел, чем на жертву ужасного недуга. Природа Больной Горы сразу пришлась ему по душе, и он, долго не мешкая, перебрался сюда, к немалому удовольствию приора, который обрел в нем не только прекрасного врача, но и доброго друга. Он явился в лепрозорий сам, не дожидаясь, когда его принудят к этому другие. Девизом себе он взял слова: проказа убивает медленно, – и со временем развил этот утешительный тезис в своего рода философскую систему.
[4] В Средние века в Европе существовало около 20 тысяч лепрозориев, в которых содержались прокаженные. Как только у кого-то замечались признаки проказы, больного препровождали в церковь, где его заживо отпевали, а затем отправляли в лепрозорий, находившийся, как правило, в труднодоступном месте.
[5] Знак, который прокаженные должны были носить на груди.
[6] Погремушку, трещотку, колокольчик или нечто подобное должны были носить больные проказой, чтобы сообщать встречным о своем приближении.
[7] Столетняя война длилась с 1337 по 1453 год.