«Цикл романов "Эмиль Боев" и другие. Компиляция. Книги 1-13»: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Останавливаемся у первого придорожного заведения, попавшегося на глаза. Располагаемся на улице, поскольку внутри все провоняло уксусом.

«Думаешь, здесь лучше, чем в нашем павильончике?» — хочется мне спросить у Борислава, но молчу. Он и так не в духе.

— Ты прав, я не в духе, — подтверждает он мои невысказанные мысли. — Не стоило нам сюда ехать.

Выпиваем по бутылке пива и заказываем по второй. Пиво хорошее, не местное — привозное из Шумена.

— И чего ты скис? — ворчу я, приступая ко второй бутылке.

— Из-за тебя. Заставлять нищего демонстрировать свою нищету — непорядочно.

— Я думал, тебе будет приятно оказаться в родных краях. «Вернуться бы и дом увидеть отчий»[9]… или как там…

— Нет, не приятно. И мой отчий дом, если он все еще стоит, наверное, давно превратился в сарай. И вообще, если спросишь меня, весь этот плач по отчему дому — сплошная глупость.

Не возражаю. Не стоит этого делать, пока не прошла его досада. Лишь когда приступаем к третьей бутылке, замечаю, чтобы нарушить молчание:

— Что-то мне подсказывает, что ты не из деревенских…

— Из деревенских. Хотя мой отец не сеял и не жал. Он был сельским учителем. Из тех, без вины виноватых, которым и на селе не место и в город путь заказан, отчего у них вечный зуд покритиковать.

Под влиянием выпитого Борислав переходит на более длинные фразы — верный знак того, что он успокаивается. Рассказывает, что его старик был на ножах с Судьбой, поскольку она помешала ему окончить университет и найти место учителя в Софии. Когда однажды он спросил инспектора: «До каких пор вы будете меня держать в этом селе?» — тот его оборвал: «Пока у нас хватит терпения». Это оттого, что сельский староста и поп наговаривали ему на старика, будто он настраивает бедноту против власти.

— Не знаю, кого и как он там настраивал, — продолжает Борислав, — зато точно известно, что во время войны он был связным у партизан, и это было его единственной заслугой, от которой и мне кое-что перепало в наследство: его признали активным борцом с фашизмом, и часть его привилегий коснулась меня.

— Раз он был такой образованный, то тебе, очевидно, перепало кое-чего и от его культуры, — добавляю любезно.

— А что, по мне видно? Главный урок, который я у него усвоил, — держать язык за зубами и не бросаться людям в глаза. «Не пытайся возвыситься над людьми, — говорил он мне, — иначе они быстро укоротят тебя на голову».

— Не знал, что устроится в органы тебе удалось благодаря наставлению для глухонемых.

— Мне это не сразу удалось, в отличии, наверное, от тебя, — возражает мой собеседник, приступая к четвертой бутылке.

И доверительно сообщает, как еще в университете с ним сдружился один хороший товарищ, который повел с ним беседы о комсомольском долге перед Родиной и о широких перспективах, открывающихся перед юношами, готовыми беззаветно служить Отечеству.

— Главное для него всегда было с большой буквы, — поясняет Борислав прежде, чем продолжить свой рассказ.

Скучный рассказ о хорошо известных методах вербовки, когда призывы выполнить суровый долг умело сочетаются с посулами быстрого и успешного карьерного роста. Я слушаю его в пол-уха и невольно задаюсь вопросом: почему нам надо было дожидаться выхода на пенсию, чтобы решиться приоткрыть друг другу свои биографии? Наверное, потому, что были выдрессированы как можно меньше болтать. К тому же, наверное, были убеждены, что наша личная жизнь настолько скудна, что и рассказать-то друг другу не о чем.

— Думаю, мы достаточно нагрузились, — констатирую факт после четвертой бутылки.

— Согласен, — подтверждает Борислав.

— Теперь вопрос в том, кто поведет машину. Потому что, если катишники[10] учуют, что мы пили…

— Если поведешь ты, то непременно учуют. Не отрицаю: ты классный водитель, но считаю, что ты иногда переоцениваешь свои возможности.

На этом вопрос исчерпан, и за руль снова садится Борислав.

Уже почти обеденное время, а Однако все нет. Я бы подумал, что он заболел, но он никогда не болеет.

«Я не такой неженка, как вы, чтобы чуть что — сразу валиться в постель и совать себе куда ни попадя градусник, — любит он повторять. — Переношу болезнь на ногах».

Сижу на лавочке под деревьями напротив павильона, высматриваю моего товарища и вдруг вижу, что по направлению ко мне идет другой товарищ. Невысокий человек со смуглым лицом и сильно тронутыми сединой все еще густыми волосами. Одет в хороший темно-синий костюм, белую рубашку с неброским светло-серым галстуком, — в общем, так, как одевался я, прежде чем облачиться в эту джинсовую куртку.

— Ба, кого я вижу! — восклицает он, узнав меня.

Голос у него радостный, но выражение лица остается серьезным. Это не от высокомерия. Пе́тко Зе́мляк всегда был такой — серьезный и отчасти даже какой-то мрачный, словно только что с похорон.