— О, у них всего полдиоптрии, — небрежно бросает женщина, глядя перед собой.
— А по-моему, и того меньше.
И, прежде чем она успела возразить, добавляю:
— Удивительно, как он не заставил вас имя свое сменить.
Секретарша несколько огорошенно смотрит поверх очков, потом неловко бормочет:
— Не понимаю, что вы хотите сказать.
— Конечно, нельзя не признать, вам присущи какие-то черты женственности, — говорю я. — Но чтобы их обнаружить, надо хорошенько присмотреться.
— Интересно, как это вы сумели присмотреться ко мне, когда были так заняты Дороти?
— При должной организации на все найдется время.
— У вас, видать, организация четкая. Не успели проводить свою бывшую приятельницу, а уже занялись поисками будущей.
— Еще нет. Займусь несколько позже. И вероятно, не в подозреваемом вами направлении.
Эта дружеская пикировка продолжается до самой квартиры Сеймура. Она находится в бельэтаже старинного особняка, скрывающегося за высокими деревьями. Грейс дергает за ручку звонка, падающую из латунной львиной пасти. Но так как изнутри никто не отвечает, женщина еще два-три раза дергает хищника за язык.
— Странно. Говорил, что будет ждать нас тут, и… Ничего. В таком случае мы сами его подождем.
Секретарша достает из сумочки ключ и отпирает дверь.
— Прошу.
Комнаты, по которым мы проходим, кажутся нежилыми. Окна плотно зашторены массивными бархатными занавесями, старинная мебель в белых чехлах, над мраморными каминами огромные мутные зеркала. Похоже, что здешних обитателей давным-давно нет в живых.
— Ваш шеф тоже живет в довольно-таки мертвящей обстановке, — замечаю я, следуя за Грейс, которая зажигает свет и открывает двери.
— Владелец этой квартиры, один наш знакомый, постоянно в разъездах.
Наконец мы попадаем в помещение, с виду более жилое: занавеси на окнах раздвинуты, мебель без чехлов, на небольшом столике стоят бутылки и бокалы, на диване разбросаны газеты. Это нечто вроде кабинета или библиотеки: вдоль двух стен до самого потолка устроены стеллажи, сплошь заставленные книгами в старинных кожаных переплетах.
— Выпьете чего-нибудь? — спрашивает Грейс.
— Почему бы нет?
— Тогда поухаживайте за собой.
Торопливо убрав газеты, Грейс, однако, не садится на диван, а опускается в кресло и тут же замирает в своей обычной позе безучастной сосредоточенности, как бы готовая стенографировать. От нечего делать приближаюсь к столику и наливаю в высокий, вроде бы чистый бокал немного виски. Закурив сигарету, беру бокал и также устраиваюсь в одном из кресел. Мой взгляд, минуя строгое лицо секретарши, устремляется в окно, где на фоне серого полуденного неба темнеют высокие деревья.
— Как видно, разлука с любимой нагоняет на вас тоску, — устанавливает Грейс.
— Любимая? Мне не очень понятно это слово.
— О! — наигранно изумляется женщина.
— Встречаются, знаете, люди, которые не могут правильно взять какую-либо ноту. А вот я отношусь к числу людей, не способных испытать любовь.
— Значит, ваша любовь — игра? Это еще более отвратительно, — отвечает секретарша ровным, бесстрастным голосом.
— Я не играю. Со мной играют.
— Не могу допустить, что вы до такой степени беззащитный.