– Падумаю, дарагой, и дам тэбэ знать.
Когда я рассказал об этом отцу, тот – единственный раз в моей жизни и в моем присутствии – пробормотал нечто, что можно было расценить как непечатное слово.
До начала девяностых он работал в некоем КБ при заводе, который каким-то образом сумел приватизировать сей Тигран Вазгенович. Вскоре не стало завода – на его территории появился новый вещевой рынок, – ну и, соответственно, исчез на время и КБ. Сотрудники же обеих организаций в мгновение ока оказались на улице. Мой отец превратился из конструктора в репетитора для детей богатеньких буратин, а каждое лето проводил в Германии, зарабатывая евро и доллары игрой на гитаре. Такое вот радение о судьбах сотрудников и возрождение российской промышленности. Зато серия статей в одной из популярных тогда газет за подписью нашего соседа могла быть сравнима с житиями святых.
При новом президенте КБ восстало из пепла, аки птица феникс, и одним из первых туда вернулся мой родитель, хотя репетиторствовать он продолжал и далее – слишком уж хорошая у него была репутация среди новых русских мамаш.
Казалось бы, власть переменилась, и журналистам девяностых пора было «скидавать сапоги». Тем не менее в своих газетах они и далее ничтоже сумняшеся отрабатывали гранты, пусть уже не Тиграна Вазгеновича, неожиданно закончившего свой жизненный путь вскоре после тех самых статей от пули неизвестного киллера, а вполне солидных западных фондов. И даже про Пятидневную войну то, что писал наш уже бывший сосед и его коллеги по щелкоперству, иначе как клеветой назвать было трудно.
Но именно на той самой войне я познакомился с двумя журналистами, которых действительно зауважал. Это были Саша Коц и Юра Черников, с которым я с тех пор дружил, насколько это было возможно при моей профессии. И когда Юра мне сказал пару дней назад, что Ник Домбровский – действительно хороший мужик, хоть и пиндос, я поверил им. Кто-кто, а уж Юра в людях разбирается хорошо, по крайней мере, если они мужского пола. Только зачем он держит эту стерву Лизоньку Бирюкову, я не знаю – впрочем, на мой вопрос о ней он в свое время сказал, что она – член его команды, и он своих не предает.
Тут я не выдержал и сказал Юре, что она не член, а другой орган, и что она-то при первой же возможности предаст его, даже не задумываясь.
А еще я обратил внимание, что морда лица этого самого Ника кого-то мне напоминает. У меня профессиональная память на лица, и я мог поклясться, что самого его впервые увидел лишь в девятнадцатом веке, простите уж за каламбур. И наблюдая за его походкой и манерой держаться, я неожиданно вспомнил.
Дело было все в тех же девяностых. Однажды к нам в гости пришел человек, одетый совсем не по-нашему. Отец открыл дверь и бросился ему на шею:
– Макс, дружище, заходи! Вот, познакомься, моя жена Лена, а вот это мой сынуля, Женя. Предвосхищая твой вопрос, скажу, что младшие у бабушки.
Тот троекратно поцеловал маму, пожал мне по-взрослому руку, после чего прошел за обеденный стол, по дороге туда сунув мне пакет и подмигнув:
– Посмотри, если что не понятно – покажу.
В пакете были детский компьютер, несколько книг с картинками на английском языке, одежда и еще кое-какие мелочи. Дядя Макс мне определенно понравился, тем более что папа не раз про него рассказывал.
Они дружили с раннего детства, и их даже называли Макс-большой и Макс-маленький, сиречь мой папа. А потом дядя Макс уехал в Америку, месяца за два до того, как папа познакомился с мамой.
Весь вечер я слушал, как дядя Макс рассказывает о своей жизни там, в той самой стране, которую мы все тогда считали раем на земле.
– Знаешь, я бы не уехал тогда. Но вот впервые в жизни еду я на конференцию в загранку, и мне сразу, как по команде, несколько университетов наперебой предлагают работу. Я им говорю, мол, никогда, я патриот своей родины. Возвращаюсь сюда и узнаю, что мой проект прикрыли, пока я там был, и что работы для меня, в общем, нет. Мол, ищи сам… Я тогда позвонил в Америку и спрашиваю – ваше предложение все еще в силе? Они: да, приезжай, все оформим. И тогда я уехал, да не один, а с семьей. Но все равно жалею, что уехал. Тут моя родина, тут я родился…
– А как там тебе живется? – спросил папа, подливая в рюмку нашего гостя водочку. – У нас тут нахваливают и все никак нахвалить не могут заморские порядки.
– Зарплаты, как ты знаешь, у нас хорошие, но жилье страшно дорогое, еда тоже недешевая и не очень вкусная. Но главное, люди в основном малоинтересные. А те, кто туда приезжает, ожидают золотые горы, а оказывается, что не все то золото, что блестит…
Многие и начинают чернить родину, чтобы хоть как-нибудь оправдать свой отъезд. Некоторые возвращаются назад, домой. Я вот тоже решил – как только уйду на пенсию, сразу же вернусь на родину. И жена не против. Вот Колька мой вряд ли захочет – мальчик, увы, растет американцем… В голове лишь американский футбол, баскетбол и бейсбол. Раньше ходил в воскресную школу при церкви, теперь у него по выходным обычно соревнования.
То есть этот вот Николай Максимыч и есть тот самый Колька. Я вспомнил, как при первой нашей встрече я спросил у него, кто он – американец или русский. Ответ его меня обрадовал:
– Вообще-то и то, и другое. Но если придется выбирать, то я все же русский.
Да, подумал я, тогда был бейсбол в голове, а все равно остался нашим. Поэтому я и не очень противился, когда срочно потребовалось доставить сюда ноут с – материалами для императора, и Юра предложил, чтобы привез их Ник, добавив туда кое-что из его собственной коллекции.
Ник пожал мне руку и сказал, протягивая мне один из рюкзаков:
– Господин капитан, вот ваш ноут.
– Ник, а вы не сын профессора Максима Домбровского? – поинтересовался я.
– Да, – удивился он.
– Тогда я знаю вашего отца. Они с моим отцом – друзья детства. Кстати, давай лучше на ты. Зови меня Женя.
– Ник, – ответил он. – Или Коля. Так меня родители называли.
– Пойдем, выпьем по кружечке чая и обсудим наши текущие задачи. А о родителях поговорим позже, думаю, у нас будет на это время.
Чай здесь делали отменный – такой, как у нас продаётся только в лучших магазинах, а еще из самовара на дровах, да в серебряных подстаканниках… Лепота!