– Что, так моя сестра на тебя подействовала?
Ники слегка покраснел. А я подумал про себя: да, парень, похоже, она тебе понравилась. И вообще, конечно, я его почти не знаю, но из всех потенциальных мужей для Мейбел он пока что мне по сердцу больше всех. Тем более, зря, что ли, мне дали право одобрить любой ее союз. Надо будет у нее спросить, понравился ли он ей.
А Ники тем временем продолжал:
– Джимми, ты тогда так и не успел рассказать, как вы оказались в Бомарзунде.
Ага, подумал я, переводит разговор. Откашлялся и начал свой рассказ:
– Родители решили меня послать после окончания университета в Европу. А у Мейбел год назад умер жених, и ей пора было подыскать нового. И я взял ее с собой, но ни один из потенциальных кандидатов ей не понравился. Ладно, не буду забегать вперед. Одним словом, приехали мы в Англию, к нашему кузену Алджи Худу. А потом…
Тут вдруг открылась дверь, и мой знакомый Александр завел чуть прихрамывавшего мальчика, по виду лет девяти-десяти, и указал ему на вторую кровать, после чего с подножия снял карточку, на которой было написано «Альфред Черчилль», и вставил новую – «Леонард Блейк».
Посмотрев на нас, Александр сказал:
– Познакомься, Джимми, это твой новый сосед – юнга с одного из английских кораблей. Вряд ли он тут надолго задержится, но пару дней все же полежит – англичане его так избили, что мы его оставим под наблюдением – мало ли что. Николас, ты можешь с ним поговорить, если хочешь, Лена говорит, что ему – можно.
Он вышел, после чего Николас подошел к мальчику и протянул ему руку.
– Давай знакомиться. Меня зовут Николас Домбровский. Это – Джимми Катберт. А тебя зовут Леонард?
– Ленни, сэр. – Мальчик съежился, словно ожидая удара, и взглядом затравленного зверька посмотрел на Ника и меня.
– Не бойся, Ленни, никто тебя здесь не тронет. Здесь Россия, а не Англия, – улыбнулся ему Ники.
– Я уже один раз пробовал убежать от них, – заплакал вдруг мальчуган. – Они меня потом долго били, а потом посадили на цепь в трюм, к крысам… – и он зарыдал еще сильнее. – Не отдавайте меня им.
Ники с жалостью посмотрел на него, встал и сказал:
– Не отдадим, не бойся. Расскажи мне все, а я поговорю с командованием. Я, вообще-то, журналист и могу написать про тебя в газету. Можно?
Тот подумал и сказал:
– Только всего не пишите. А то потом смеяться будут…
И начал свой страшный рассказ.
Мать Ленни была плимутской портовой проституткой, и никто не знал, кто его отец. В девять лет мать выгнала его из дома, сказав, что он уже насиделся на ее шее, и что ему пора самому зарабатывать себе на еду. И велела наняться в юнги.
Он так и сделал. Но жизнь на борту корабля стала для него сущим адом. Ему запомнились ежедневные побои:
– Говорит мне лейтенант Линдзи: принеси мне пива. Я иду, наливаю ему кружку и приношу. А тот орет на меня: «Как ты смеешь мне это подавать – ведь она неполная!»
– У нее же пена садится, – говорю я. А он как ударит меня…
В следующий раз я подождал, когда пена сойдет, и долил пиво. А тот снова мне как даст, дескать, чего ты так долго копался, скотина?
Другие точно так же: тут плохо убрано, там слишком медленно, здесь не то принес… А боцманмат пришел как-то вечером пьяный, снял с меня штаны и… – тут мальчик снова заплакал.
– Тогда понятно, почему ты убежал, – сказал Ники. – А как тебя поймали?
– Да не понимаю я лопотание этих лягушатников, – всхлипнул Ленни. – Меня и схватили и вернули на корабль. Потом меня били плеткой, а тот самый боцманмат – Камерон его фамилия – и его дружки, ногами.
Едва я очухался – меня в трюм бросили и на цепь посадили. Два дня не давали ни есть, ни пить. А когда я не выдержал и пописал, избили еще раз – Камерон этот больше всех старался, да еще орал при этом: «Что же ты, сволочь, в трюме ссышь?!»
Не знаю, как жив остался. Лежу я, пошевелиться не могу, как вдруг меня кто-то укусил, да больно так. Глянул я – вижу, крыса сидит. Большая такая… Только на третий день сняли меня с цепи, но потом били при каждом удобном случае, – и Ленни зарыдал еще сильнее.
Николас хмуро посмотрел на меня, нехорошо усмехнулся и сказал: