В дни первой смуты он сплотил жителей Юго-Западной Руси для отпора смуте и в верном стоянии за веру, царя и Отечество. В те дни он явился действительным вождем духовным и народным. После крушения Российской державы его жизнь подвергалась опасности из-за его прошлой деятельности, но он смог выехать за рубеж, где продолжал свое служение.
Основанная им обитель преподобного Иова Почаевского и восстановленная при ней типография имели значение не только для Пряшевской и Карпатской Руси. Им предпринято печатание богослужебных книг в Зарубежье и других вероучительных и душеполезных изданий, которыми обогатилось всё Зарубежье, вне зависимости от разделения, что дало возможность повсеместно совершать богослужения.
Как архиепископ Восточно-Американский он был ярким светочем и столпом Православия и стоятелем за Русскую Церковь, за целость и единство русского народа, оставаясь в то же время смиренным и строгим иноком. Деятельность его охватывала всё Зарубежье. Духовным же взором он охватывал всегда всю Россию.
Долг всех нас возносить о нем молитвы, к чему призываем весь клир и паству.
Указ № 798
клиру и пастве Западно-Европейской епархии, 1960 г.
Слово при погребении тела Великой княгини Ксении Александровны
Христос Воскресе!
Русские люди!
Великая княгиня Ксения Александровна отходит к возлюбленному своему брату, царю-мученику Николаю II.
Настоящее погребение напоминает нам о страшном убийстве царской семьи в Екатеринбурге, скорбь о которой постоянно носила в душе своей великая княгиня.
Склонимся в молитве и покаянии за измену, за наше малодушие, за допущение страшного убийства.
Пусть отходящая великая княгиня передаст наше покаяние своему брату царю-мученику и с ним отнесет его к Престолу Божию.
Пусть будет всегда в наших сердцах молитва о ней и о великих наших государях, о царе-Миротворце, о царе-мученике и об умученных членах их семьи, и да будет о них вечная память.
Великая княгиня Ксения Александровна «явила в себе образ благочестивой русской княгини».
Это образное выражение идеи благочестивой власти. Власть есть воля и сила. Власть, почитающая высшим для себя законом подчинение закону благочестия, есть сущность власти православного самодержавного царя. Его самодержавие не только образ правления, а исповедание, или выражение мировоззрения: вся жизнь людей, личная, семейная, общественная и государственная, должна признавать высшим законом благочестие, благоговейное почитание Бога.
Коммунизм, демократия – отнюдь не только образы правления, а исповедание, или выражение философии, пути и принципа жизни, причем коммунизм особенно это сознаёт, и подчеркивает свое безбожие, и зовет ему поклоняться. Демократизм – тоже философия, также восстающая против подчинения жизни благочестию и почитанию Бога, и, вместо почитания Бога, высшим законом почитает волю человека, или волю большинства, волю безличности, волю Анонима.
И демократ, и коммунист – оба безбожны. Коммунизм есть образ полного отречения. Его богоборчество, или сатанизм, – его положительная задача или цель, и он зовет на служение ей. Прямая противоположность вере и благочестию, прямое и полное воинственное отречение, коммунизм сохраняет идею служения.
Демократизм ничему не служит. У него ничего нет, чему он мог бы служить. На место вчерашней истины Аноним сегодня может поставить другую. Имея мышление и душевное настроение полувера, демократ никогда не мог понять верующего, понять, что самодержавие – свобода и независимость царя – не есть самочинность, требующая лично себе поклонения, но способ подчинения власти и государственной жизни благочестию. [Русские демократы] не могли понять, что православный царь никогда не может отречься от служения благочестию, от свободы и независимости православного государя, необходимых для этого служения. Со странной духовной слепотой демократы добивались у царя-мученика такого отречения и принятия философии демократизма. Государь не принял ее, не отрекся и ценою своего подвига сохранил идею православного царя, – идею подчинения вере и благочестию всей жизни народной.
По поводу этой слепоты русских демократов и полуверов, по поводу этого своеобразного религиозного идиотизма, если не прикрытого богоборчества, помнится, раз был такой разговор с Блаженнейшим митрополитом Антонием: я спрашивал, не думает ли он, что эти расслабленные демократы и полуверы еще более безнадежны для возрождения России, чем безбожники, отрекшиеся от Бога, но сохраняющие принцип служения и культивирующие для того тип железобетонного человека.
Владыка Антоний ответил: «Теоретически так можно рассуждать... Но какая у них грубость, какая духовная мертвенность...»
Эти слова вспоминаются в связи с мыслями «о племени молодом и незнакомом», у которого, как нам пришлось видеть, бывает искреннее презрение к демократизму и демократии.
А всё это вспомнилось в благодарном и благоговейном чувстве к благоверной государыне и великой княгине Ксении Александровне, «глубоко благочестивой и близкой по духу» своему родному брату, благочестивейшему самодержавному царю-мученику, перенесшему нравственную пытку любовью к родной семье и родному народу и оставшемуся верным Богу, вере и благочестию.
Записал П.С. Лопухин.
Вестник Православного дела. 1960, июнь. № 5.
Слово при погребении Петра Сергеевича Лопухина
Во имя Отца и Сына и Святаго Духа.
Разнообразна бывает жизнь человека, и в ней сочетаются различные и даже противоположные наклонности и стремления. Но всё же обычно бывает нечто главное, что господствует в нем и что является его движущей силой. Какая же главная харакерная черта ныне уходящего из земного мира Петра Сергеевича?
Искание истины и ее проявление в условиях земного существования. Нелегко было ему искать свой путь, так как он был воспитан в среде с понятиями, хотя и возникшими на православных основах, но позднее в значительной степени искаженными толкованиями, чуждыми православному учению. Сначала жизнь Петра Сергеевича проходила в тех же условиях, но она не удовлетворяла его душу. Уже за границей встретился он с иерархом, подобным древним вселенским отцам и учителям Церкви, многих духовно возродившим и направившим по истинным путям жизни. То был великий митрополит Антоний, возродитель святоотеческого богословия.
Петр Сергеевич ощутил в нем учителя подлинной истины, не прикрытой никакими человеческими мудрованиями, и старался почерпнуть от него насколько возможно больше Духа и ведения. Встретился он тогда и с другими столпами веры и духовной жизни, такими, как архиепископ Гавриил, архимандрит Кирик, и у каждого собирал духовные сокровища. Не хотел он их иметь только для себя: жадно внимая их глаголам, он записывал их, насколько мог, чтобы они стали всеобщим достоянием современников и будущего поколения.