— Я, Алешенька, я! Значится, ты теперь с управляющим дружишь? Встречаешься с ним?
Козаков поднял кверху к солнцу лицо, перекошенное прощальной гримасой.
— Дак ведь как сказать, Паша, не со злом ведь. По затмению ума, может, и встрелся разок. Уж ты прости!
— Ай-яй, какой ты шалунишка, Алеша, озорник… прости господи!
Отмахнул слегка руку с камнем, ударил Козакова в висок. Тот жалобно хрюкнул, повалился неторопливо, как куль. Он был мертв. Отбражничал, отпопрошайничал несчастный каторжник.
Бочаров с Голиковым отволокли тело к старенькому шурфу, сбросили вниз, закидали ветками, щебенкой.
Дошли до ручья, умылись. Голиков никак не мог напиться. Пил и пил ледяную воду.
— Чего теперь? — спросил Бочаров. Он был растерям, утратил всю свою заносчивость и покорно ждал решения Голикова.
— Надо предупредить Сухину.
— А не вернее ли, Пашенька, сразу в тайгу подаваться?
— Сухину предупредим!
По дороге к Сухинову они встретили какого-то местного пацаненка. Приветливо улыбаясь, он сказал Голикову:
— Вас, дяденька, повсюду солдаты ищут.
Голиков порылся в кармане и одарил мальчишку копейкой. Бочаров стоял рядом и тряс руками, как в припадке.
— Иди в казарму, — сказал ему Голиков. — Забери что надо и жди меня за оврагом.
— А ты куда?
— Я к Сухине.
Голиков не прошел и ста метров, как наткнулся на солдат. Знакомый фельдфебель положил ему руку на плечо.
— Пойдешь с нами, Голиков!
— Какая честь! — мрачно усмехнулся Голиков. — Хоть на край света с вами радехонек.
Бочаров не полез в барак, послал Прыща. Тот вынес ему топорик, хлеб, соль, серники.
— Никак, далече собрался, Вася?
— Кому вякнешь, язык вырву!
Через несколько часов, к ночи, он был уже далече. Он бродил по тайге много дней, кормился грибами, ягодами, корешками, чем попало, только что землю не жевал. По ночам, притулившись где-нибудь в норе, рычал во сне, как пес. После безумного кружения, не надеясь больше спастись, он выполз к Зерентуйскому руднику. То есть почти на то место, откуда начал свой побег. Когда его вязали, он укусил стражника за щеку. Первое, что спросил, очухавшись от побоев: «Пашку Голикова уже повесили?»
Голикова после ареста привели в тюремную комнату для допросов. Там его поджидали прапорщик Анисимов, щуплый, с нездоровой серой кожей молодой человек, известный на руднике своей пронырливостью, и двое заплечных, Ванька Дебел и Вытя Махонький, удивительно похожие друг на друга красномордые, дюжие мужики. Прапорщик сидел за столом перед листом бумаги, а заплечные — у каждого в руке по железному пруту — скромно потупились у стенки. У Голикова руки спутаны за спиной.
Анисимов поглядел на него сонно и брезгливо.
— Ну что, Голиков, сразу будешь давать показания или как?
— Как прикажете! Мы люди маленькие, убогие.
— Значит, бунтовать умыслил?
— Ага, — кивнул Голиков. — Попутал нечистый. Потому в опьянении ума находился.