Жизнь и дела Василия Киприанова, царского библиотекариуса: Сцены из московской жизни 1716 года: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Кикин отпил из чаши, вгляделся с лица единомышленников, тяжко вздохнул.

Протопоп, обернув лицо к образам, размашисто крестился и шевелил губами – читал молитву.

– Правду жестокую не стану таить от вас – он, конечно, вернется.

Наступило молчание, слышался только горячий шепот протопопа.

– Так это что же? – закричал Аврам. – Так это для нас – казнь?

– Затем я и приехал к вам сюда, – ответил Кикин.

– Стало быть, ты нас в эту затею всех вовлек, а теперь приехал сказать – спасайтесь кто куда? Ну, Кикин, мне сказывали, что ты без стыда и без сорому, я не хотел верить. Может, ты завтра, очистив совесть свою пред нами, и к обер-фискалу пойдешь?

– Ну уж, господин Лопухин, – язвительно ответил Кикин, – кто-кто, а это ты, властвовать мечтая со своей сестрицею-черницей, всех под свое крылышко подбирал…

– Врешь, врешь! – задыхаясь, говорил Лопухин, промокая свою лысину кружевным платочком. – Я и на дыбе скажу – врешь!

Протопоп перегнулся через стол к Кикину, черный, страшный, похожий на огромного коршуна:

– А кто, как не ты, царевича супротив отца подбивал непрестанно?

– А кто, как не ты, – передразнил его Кикин, – кто как не ты, духовный его отец, говаривал царевичу про отца его во плоти – мы-де все ему смерти желаем?

Протопоп рванулся и вцепился Кикину в его адмиралтейский, расшитый галунами кафтан. Тощий Кикин, однако, увернулся и, схватив шандал, принялся утюжить протопопа по косматой макушке.

Первым опомнился Аврам Лопухин, стал хватать за руки дерущихся, рассаживать в разные концы.

– «Час скорбей моих настал, – запел протопоп. – И возопиих аз в горести велией…»

– Надо бы уговориться, как вести себя при розыске, – сказал Кикин и вдруг не смог удержаться – заплакал, захлюпал, как младенец, высморкался и заплакал снова.

Аврам Лопухин молчал, уставясь взглядом в штоф зеленого стекла, а протопоп все пел свой псалом, взмахивая рукавами, – крестился. Прочие тоже плакали и молились.

Вдруг грохот снаружи заставил их вздрогнуть. Сквозь щели ставней, которыми были закрыты окна, стали видны разноцветные – зеленые, рубиновые, лиловые – огни. Огни рассыпались и поплыли, начиналась грандиозная огненная потеха – святочный фейерверк.

Спустя неделю генерал-фельдцейхмейстер Яков Вилимович Брюс в Сухаревой башне принял отца и сына Киприановых, которые желали поблагодарить за заступничество и за возвращение их в свою любезную полатку.

На сей раз, уступая настойчивому желанию бабы Марьяны, они нарочито для визитации сей купили кафтаны на новый парижский покрой – полы с цветной подкладкой завернуты назад. У старшего Киприанова кафтанец был скромного сливового цвета, а у Бяши очень яркий – бирюзовый, что весьма шло к его бледности и темным волосам.

Брюс перевозил свое московское имущество в Петербург, где на Литейном проспекте он выстроил царю арсенал, а себе – небольшой дворец. Прочее он хотел вывезти в подмосковную усадьбу, с московскими же хоромами на Мясницкой улице, которыми был он пожалован некогда после одного попавшего в опалу боярского рода, Брюс хотел покончить насовсем.

По сему поводу в верхних покоях Сухаревой башни царило оживление. Люди Брюса в кафтанах его свиты – красного цвета с зелеными отворотами – копошились в кладовых и каморах, вытаскивая, переписывая и распределяя пропылившееся имущество.

– Государя Якова Вилимовича шуба рысья под бархатом, – диктовал камердинеру почтенный домоправитель, – да муф соболий, нашивки серебряные, да волосы новые накладные, да трость с черепаховой оправой… Записал? В корзину все клади.

Из каптенармусовой же палаты выносили и раскладывали в коридоре мерки пороховые, домкраты, молотки конопатные, лукошки барабанные, бердыши. Затем пошли значки дивизионные кумачовые, бунчуки[220] и, наконец, старинное, еще от Азова, артиллерийское знамя с перекрещенными пушками. Когда его развернули, оказалось, что оно молью трачено. Господин Брюс весьма изволил сердиться.

Так, не в настроении, он встретил и Киприановых, которые шли к нему, осторожно перешагивая через разложенное на полу артиллерийское добро. Руки не подал, но кивнул благосклонно, оглянулся, где бы их принять, и, указав на винтовую лестницу в центральной башенке, пригласил их наверх.

Это была святая святых генерал-фельдцейхмейстера. Здесь в пору далекой юности он полагал собирать ученый круг людей во главе с царем, конечно. Наблюдали бы светила, составляли бы гороскопы[221], читали рефераты. И название было уже придумано – «Нептуново общество», и утварь приличествующая собиралась – трубки зрительные, банки с заспиртованными уродцами, глобусы земные и небесные, ландкарты и книги. Тогда, однако, Франц Яковлевич Лефорт, великий кутилка, наскучил сидением при разговорах высокомудрых и сбил молоденького еще царя к развеселым кабакам Немецкой слободы да к всепьянейшему собору…

А посуда та для мудрствования осталась. Остался и скелет, который Брюс собственноручно приготовил из утонувшего в бочке водки царского шута Мадамкина и про который суеверные сухаревцы сочиняли, будто Брюс с ним как с живым разговаривает, вопрошает. Взять все сие в Санктпитер бурх? Государь задумал там устроить кунсткамеру[222] по примеру берлинского двора, но здания еще нет, вечные наводнения, драгоценное подчас имущество от сырости гибнет… Пусть пока остается.

Близится конец службы его, Брюсовой. Сразу из Москвы он едет на Аландские острова, где соберется мирный конгресс. Брюс принесет государю долгожданный и совершенно викториальный мир, затем наконец удалится на покой, в уединение. Никакая сила его тогда не притащит более к этим рабам Бахуса[223], к этим мздолюбцам, придворным самоедам, тупицам в сенаторских мантиях.

– Взгляни, Киприанов, – Брюс раскатал большую карту. – На Спасском мосту лубочники уже тебе и в этом конкуренцию составляют, мой адъютант вчера купил мимоходом. Хе-хе! Космография – настоящая карта Вселенной! Гляди, какие тут надписи помрачительные – Крулевство польское пространно и многолюдно, люди величавы и обманчивы и всяким слабостям покорны, кралей своих мало слушают… А вот еще лучше – мазическое царство, девичье. Людие, власы у них видом львовы, велицы и страшны зело в удивление. А здесь, глянь, надпись в левом нижнем углу, где должна быть Африка, – змеи, лица у них девические, до пупа человек, а от пупа крылаты и зовомы – василиск[224]!

Брюс швырнул лубочную карту на стол и прошелся по кабинету, поднимая руки.

[220] Бунчук – род знамени, копье с конским хвостом у наконечника.

[221] Гороскоп – чертеж или расчет для предсказания судьбы человека по учению астрологов.

[222] Кунсткамера – в XVII–XVIII веках собрание редкостей, придворный музей.

[223] Бахус, Вакх – бог вина и веселья в античной мифологии.

[224] Василиск – мифологическое многоголовое чудовище.