Махатма. Вольные фантазии из жизни самого неизвестного человека: читать начало книги онлайн

– Сегодня таких единицы, – упрямо продолжил Хавкин, – а завтра будут тысячи. Десятки тысяч. Новая власть придёт с новой верёвкой… Когда это преемник был добрей предшественника?

– История не знает законов, – повернул к концу неприятного спора Андрей Костюченко. – Примеры – есть, а законов нет. Вот мы и надеемся на лучшее.

– Да, – подбил итог щуплый Валера. – Через разрушения и кровь. – И поднял свой стакан: – За надежду!

Все четверо сблизили стаканы над столом. За надежду грех не выпить русским людям! Казалось бы, надежда, как небосвод над головой, одна на всех в целом свете: чтоб завтра стало лучше, чем было вчера. Все на это надеются, даже те, кому надеяться вовсе не на что. Надежда никак не связана ни с добротой сердца, ни с остротой ума; она совершенно независима, и это ставит её особняком от других наших ожиданий.

И всё же, пытаясь охватить неохватное, каждый надеется на свой манер.

Бывшие бомбисты, решившие вернуться из Парижа восвояси, надеялись на разогрев революционной ситуации на родине и на своё участие в этом огненном разогреве. Их надежда была несокрушима, хотя и размыта по краям; они и ведать не ведали, что произойдёт назавтра после свержения, их усилиями, антинародного царского режима и что, начиная с этого победного дня, следует делать. А Володя Хавкин после получения из Петербурга отказного письма интерес к русским политическим делам окончательно утратил, революция представлялась ему отдалённой авантюрой; все его надежды были связаны теперь с заманчивым английским предложением, и оно, ему хотелось верить, имело под собой почву. Под вольно витающую в воздухе надежду всегда можно подвести прозрачные опорные столбы: Хавкин их подвёл, и бомбисты их подвели.

Допив вино, распрощались сердечно и расстались навсегда.

Хавкина в Лондоне ждали. На узком совещании у военного министра приём в его честь решили устроить, разумеется, не в уединённом особняке Управления разведки и вообще не на Пэлл-Мэлл. Доктора Вальдемара Хавкина должны были приветствовать в Генеральном совете организации общественного здравоохранения Великобритании. Действительно, к чему с порога травмировать иностранного гостя повышенным интересом военных к его исследованиям! Совершенно ни к чему. Следует действовать продуманно, продвигаться осторожно. Среди медицинских коллег из организации здравоохранения он будет чувствовать себя куда привольней, чем в окружении высоких армейских чинов. Это предложение сделал Джейсон Смит, консультант, и оно было принято без возражений.

После критически, а то и враждебно настроенных французских медиков британцы проявляли дружелюбие, отчасти даже восторженность. Приглашённые в Генеральный совет гости разбирались в работах Хавкина: они читали его статью в научном журнале, они были в курсе испытаний противохолерной вакцины, проведённых исследователем на себе самом и трёх волонтёрах в больнице для неимущих. Появление Хавкина в актовом зале Совета встретили аплодисментами, а его сообщение о микробиологических исследованиях и первых достижениях науки бактериологии не вызвало в зале порыва протеста, как то бывало в Париже. Стоя за кафедрой перед собравшимися, Хавкин осознал благодарно, что британцы куда менее консервативны в ви́дении научных горизонтов, чем французы. И это внушало надежду…

Вслед за торжественным приёмом, день спустя, начались деловые переговоры. Джейсон Смит присутствовал, давал советы и помогал, как повивальная бабка при родах. Без этой бабки дело шло бы не так накатано; на свет божий рождался план, которому суждено было изменить печальный ход событий, ведущих на кладбище. При таком судьбоносном разрешении от бремени опытная повитуха нужна, просто необходима! И Вальди испытывал к Джейсону благодарность за труды и заботы.

Более всего Хавкину хотелось получить в своё распоряжение лабораторию, где он смог бы без промедлений продолжить опыты по совершенствованию вакцины и без проволочек приступить к изготовлению запаса препарата, достаточного для выборочных вначале, а затем и массовых прививок населения. Такое намерение Вальди отвечало интересам королевского управления Общественного здравоохранения, и это представлялось залогом успеха переговоров.

На исходе третьего дня деловых встреч Джейсон Смит объявил перерыв до конца недели. Свободные дни были отведены для отдыха – осмотра достопримечательностей, пеших прогулок и ознакомительных поездок вокруг столицы. Во время одной из таких приятных поездок Джейсон Смит почти напрямик сказал Хавкину, что его научное будущее благожелательно рассматривается «на самом верху» и решение будет ему сообщено уже в ближайшие дни. Дальше этого Джейсон не пошёл и держал рот на замке, сколько Хавкин ни пытался у него выудить хоть какие-нибудь подробности или намёки: консультант умел красиво говорить, но и молчать он умел не менее красиво.

Воскресным чистым утром Хавкин вышел из своей гостиницы «Савой» на Набережную королевы Виктории и, не спеша, побрёл вдоль реки в сторону Вестминстера. Он понимал, что решение его судьбы последует не сегодня завтра, и ему хотелось в одиночестве обдумать наплывающие события. Нельзя сказать, что все эти дни в Лондоне он сохранял спокойствие – ожидание тяготило его, неизвестность томила; Вальди желал ясности, но и побаивался её: он не знал, что его ждёт. Роскошь «Савоя» и все эти торжественные приёмы и высокие встречи, он понимал, выпали на его долю совсем неспроста – но из гостиницы его могут выселить в любой момент, приёмы прекратить, а встречи свернуть. Всё зависит от последнего слова, ещё, судя по всему, не произнесённого «на самом верху». Ему хотелось верить Джейсону Смиту и его оптимистическому прогнозу, но эта его вера была оплетена сомнениями и полна скептицизма. Он, в глубине души, предпочитал рассчитывать на худшее – подобно поколениям своих еврейских предков, оставивших ему в наследство такой неприятный подход. Оборудованная лаборатория и научная независимость – это было бы слишком хорошо, чтобы оказаться правдой. Но что ж тогда окажется правдой?

Запросы были чрезмерны, вопросы – неразрешимы. Ему оставалось только одно – ждать, и, шагая по набережной Темзы, он, довольно-таки безуспешно, старался приглушить в себе кипящее нетерпение. Музей с его жизнью, параллельной нашей, мог отвлечь Хавкина от его постылой заботы, вот он и держал путь к Британскому музею – там, спору нет, было на что отвлечься. Потом он вдруг подумал о тысячах замечательных предметов, которые на него обрушатся осыпью со стен и из витрин, и поменял маршрут: прибавив шагу, взял курс на музей естествознания, где кости и чучела куда родней и понятней.

Уже подойдя к высокой арке входа, Хавкин вдруг почувствовал прилив облегченья: вот сейчас он окажется в знакомой среде, и житейские заботы останутся за каменными стенами зоологического собрания. Он вошёл. Дружелюбные чучела окружали его в высоком, как собор, фойе. Анфилада залов открылась перед Вальди, он проходил их один за другим, будто бы назначенная цель его вела. И действительно, на пороге вытянутого, как ангар, помещения он остановился удовлетворённо.

Во всю длину зала свободно расположился тридцатиметровый скелет голубого кита. Подойдя к боковой стене, Хавкин опустился на каменную скамью и принялся разглядывать гиганта. Кит, пожалуй, на треть, а то и вдвое был длинней того, родного, и это обстоятельство заставило Вальдемара смущённо улыбнуться: ничего не поделаешь, Лондон всё же не Одесса – тут масштаб иной… Этот ангар был несопоставим с уютным залом одесского университетского музея, привычно служившего местом студенческих встреч «У Кита». Тот, одесский кит казался ручней лондонского – официального и высокомерного, как лорд. А Хавкину хотелось, чтобы сюда, «к Киту», вот прямо сейчас пришли посидеть на каменной скамейке знакомые студенты-естественники, посидеть и поболтать, и обменяться университетским новостями. Он даже немного удивился – что это вдруг на него нахлынуло? Да-да, посидеть и поболтать «у Кита», а потом разойтись уже навсегда, каждый в свою сторону пути.

Они прошли по залу мимо Вальдемара Хавкина, молодые люди в студенческих тужурках и барышни в бежевых и белых кофточках, они шли, переговариваясь и приветственно кивая сидевшему у стены Володе, а потом ручейком потянулись к выходу… Прощайте и не поминайте лихом!

Одна замешкалась и отстала, и вернулась.

– Ася, это ты… – сказал Володя, когда она с ним поравнялась.

– Ты помнишь? – сказала девушка, похожая на камею.

– А ты? – спросил Володя. – Помнишь?

– Ты вернёшься? – Ася протянула руку и вытянутым пальцем коснулась щеки Вальди.

– Да, – он сказал. – Я вернусь.

Назавтра, к концу дня, Хавкин получил «с самого верха» предложение отправиться в Индию, чтобы вступить там в специально учреждаемую для него должность Государственного бактериолога Британской короны, и принял назначение без колебаний.

V. ПАКЕТБОТ «БЕНГАЛИЯ». НА БОРТУ И ПОТОМ

Для всякого русского человека, включая сюда и еврея, длительное путешествие оборачивается запойным пьянством, сопровождаемым игрой в карты. Редкое исключение из правил не искажает общей картины, а лишь усугубляет её.

Но, милостивые государи и государыни, как такое может приключиться: «…включая сюда и еврея»? Может, может! Потому что русский еврей, пусть даже он наденет на себя лапсердак и отрастит пейсы, всё же сохранит в складках души заразительную русскость, позаимствованную у соседей по коммунальной жизни. «Особенный, русско-еврейский воздух… / Блажен, кто им когда-либо дышал». Блажен или не блажен – это дело вкуса, но у поэта Довида Кнута были лирические основания сочинить эти строки. Творчество Кнута почти забыто и поросло мхом забвения, а эти строчки сохранились живыми; русские евреи, разъехавшиеся по всей планете, испытывают склонность иногда обращать к ним лицо.

Итак, Владимир Хавкин, собравшийся в Индию, за три недели грядущего морского пути имел все основания запить горькую и кинуться в карточные баталии. К счастью, пьянство его отвращало, а играть в карты он не умел; и это уберегло его от дорожных неприятностей, свойственных путешествующим как посуху, так и по воде. Надо заметить, что вид транспорта – чугунка или же пароход – тут не имели ни малейшего значения, как и маршрут пути… Впрочем, Государственному бактериологу до отплытия в Индию оставался ещё целый месяц.

За это время, помимо преодоления бюрократических процедур оформления в должности, Хавкину предстояло заказать, проследить изготовление и получить в надёжной упаковке необходимое для работы лаборатории оборудование. Все эти радующие сердце и глаз предметы следовало изготовить из химического жаростойкого стекла, и их производство нельзя было пустить на самотёк. Поэтому Хавкин по многу часов в день проводил в стеклодувной мастерской и выучился там азам стекольного производства. Потом он отправлялся в библиотеку, взяв за правило ежедневно просматривать европейские и американские научные поступления, а вечерние часы проводил в гостиничном номере, над дневником, который вёл теперь на английском языке. И так шло время.

В один из вечеров, отодвинув дневниковую книжечку в сторону, он положил перед собою на стол лист плотной почтовой бумаги и написал: «Моя далёкая, милая Ася!», – и отложил перо. Он хотел рассказать ей о её появлении в Китовом зале лондонского музея – как там, когда-то, в студенческой Одессе. Он хотел передать свой восторг – и не знал, как перенести чувство радости на бумагу. Раньше такое никогда с ним не случалось: в дневнике он вдумчиво и внятно излагал случившиеся с ним события. А вот сейчас письмо написать – не мог.