— Уж не тебя ли стали так величать?
— Меня, — неохотно проговорил Виктор.
— И ты терпишь?
Виктор промолчал, надеясь, что отец отстанет. Но Георгий Николаевич не унимался:
— Но почему маркиз, а не граф или... князь!
— Уж так получилось, — недовольно пробормотал Виктор и, помолчав, добавил: — Бывают
клички и похуже... А знаешь, как зовут того паренька?
— Как же зовут этого веселого борца за пролетарскую солидарность?
— Халой!
— Халой?! — удивился Георгий Николаевич. — Аппетитная кличка. Но почему же вдруг Халой?
— А потому, что его мать в булочной работает.
Георгий Николаевич расхохотался.
— Ну, в таком разе, ты и впрямь можешь не переживать, маркиз — это, все-таки, звучит. .
* * *
На Красной площади было, как всегда в такие минуты, торжественно и строго. На здании ГУМа
были вывешаны рядом огромные портреты Ленина и Сталина. Трибуны сдержанно гудели, вдоль
ГУМа и Исторического музея застыл четкий строй войск. Без десяти десять на трибуну Мавзолея
поднялись Сталин, Молотов, Ворошилов, Калинин, Каганович и другие вожди. Когда на Спасской
башне куранты пробили десять ударов, из Кремлевских ворот, верхом на гарцующем рыжем
красавце-скакуне выехал нарком обороны маршал Тимошенко в сопровождении адъютанта. Коротким
галопом они поскакали на середину площади. Навстречу им таким же аллюром скакали
командующий парадом маршал Буденный и его адъютант. Копыта их коней звонко цокали по
брусчатке площади. Напротив Мавзолея всадники остановились. Командующий парадом
отрапортовал, нарком принял рапорт, и они в сопровождении адъютантов начали объезжать строй
войск, поздравляя их с международным праздником трудящихся. В ответ гремело тысячеголосое
красноармейское "ура". Оно перекатывалось от строя к строю непрерывной могучей волной. После
объезда войск Тимошенко поднялся на трибуну Мавзолея и стал читать речь. Началась она, как
всегда, словами: — Товарищи бойцы, командиры и политработники... — И, как всегда, мощные
репродукторы повторили дальним эхом конец фразы: — ботники... И так — после каждой
произнесенной наркомом фразы. Это придавало речи какую-то особую торжественность и