Летят сквозь годы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Бершанская насторожилась: какой непорядок?

— Женщины должны оставаться женщинами. А они у вас стрижены под мальчишку, все в брюках… Так не годится. Пусть девушки делают прически, какие им нравятся. Когда возможно, пусть ходят в юбках. И сапоги можно подобрать им по размерам. Зачем же изящной девушке носить сапоги сорок третьего размера? Это же по пять пар портянок наворачивать надо. Закажем-ка, Константин Андреевич, всему полку форму и сапоги в армейской мастерской, тоже в виде подарка. Кстати, кто та счастливица, кому вручается подарок ПАМа?.

— Командование полка приняло решение вручить самолет экипажу командира звена младшему лейтенанту Макаровой, — ответила Бершанская.

— Кто такая Макарова? Дайте на нее взглянуть.

Таня сделала два шага вперед и стала по стойке «смирно». Сердце у нее замирало совсем не потому, что она стояла перед убеленным сединами генералом, командующим фронтом. Сердце замирало от радости, от желания оправдать доверие.

— Поздравляю вас, товарищ младший лейтенант, с высокой наградой, — пожимая ей руку, сказал генерал. — Желаю вам и дальше так же отлично бить врагов нашей Родины. И долететь на подаренном самолете до самого Берлина.

— Служу Советскому Союзу.

— Раньше девушкам дарили пудреницу или сумочку. А теперь дарят самолет. Вот какое время настало… — задумчиво продолжал командующий. — Самолет… Разве это подходяще для женщины?

— Когда Родина в опасности, лучший подарок для меня — боевое оружие, — сказала Таня.

Генерал заглянул в глубокие, серьезные, с оттенком печали, глаза Тани и подумал: «Неправильно я сказал давеча. Ни на какую орлицу она не похожа… Дитя. А для врага — страшная сила! Победим врага».

14. ПОЭМА О КОМАНДИРЕ

На вечере художественной самодеятельности Таня была молчалива. Не стала даже петь, это она-то, признанная певунья. Вера озабоченно спросила:

— Случилось что-нибудь?

— А по-твоему, не случилось?! По-твоему, ай да мы, спасибо нам! — неожиданно вспылила Таня. — По-твоему, мы самые великолепные и ходи раскланивайся. Погоди, погоди, нам еще сапожки — по ножке и шинельку — по косточке, как ты мечтала…

— Таня, ты же знаешь, ни о какой шинели я не мечтала. И вообще мечтать о мелочах нельзя.

— Льзя! Все получается: не льзя, а льзя. Льзя причесочками заниматься… Льзя старшине Костенко думать, что, упаси бог, его девочки с бородой не полюбят… Льзя, льзя! — прямо-таки в ярости повторяла Таня нелепое словообразование.

Вера схватила ее обеими руками за шею и поцеловала.

— Отстань! — Таня сняла с шеи ласковые руки.

— Я бы могла обидеться, если б не знала, что, получая награды, ты всегда свирепеешь! — засмеялась Вера. — Пойду потанцую, сейчас все равно серьезно не поговорить.

— А ты хоть чувствуешь, что надо серьезно? А может, и не надо… — Таня сама не могла понять, что с нею творилось. Во всяком случае, значение подарка ПАМа громадно. Может, Вера права: она словно бы свирепеет — такие сильные чувства ее обуревают. Прямо-таки невозможно терпеть: надо идти, бежать, получать самое трудное задание, выполнять его, чтоб земля вставала дыбом. Ни к чему тут разговоры о малозначительном — хочется, чтобы всеми владел святой боевой порыв.

Хорошо, что среди веселья вечера Ира Каширина прочитала сочиненную ею «Поэму о полке».

Таня отличалась способностью запоминать стихи. Поэма всем понравилась. Ире горячо аплодировали. Тане особенно пришлись по душе строки, посвященные Бершанской и Рачкевич:

Таня даже немножко позавидовала Ире: вот как сумела она выразить всеобщие думы и чувства! А тут в своих не разберешься. Она припомнила историю Иры, целый месяц пробиравшейся по занятой врагом территории, претерпевшей самый страшный страх — попасть в плен.

Тане захотелось поговорить именно с Ирой. Она подошла к ней и своим певучим голосом повторила одну из заключительных строф:

Ира ахнула — такого признания, как повторение своих далеких от совершенства строчек Таней Макаровой, такого одобрения она не ждала.

— Да ведь с одного раза и запомнить нельзя…

— Видишь, льзя! — засмеялась Таня. — Уж очень здорово у тебя получилось.

— Таня, ты это серьезно говоришь?

— Не могу я, Ирочка, быть сегодня несерьезной. Видишь, меня даже штурман Вера покинула, потому что не одобряет серьезности в праздник. А я не могу. Я сегодня и на земле серьезная. Вот как ты. Тебе тут хлопали, аж штукатурка с потолка сыпалась. Но ведь не в этом же главное, хоть тебе и было приятно. Ведь главное в том, как… — Таня растянула, подчеркнула голосом всю значительность этого коротенького слова, повторила: — Как ты стихи писала.

— Ой и не говори! — Ира сжала руками виски. Глаза ее на исхудалом лице казались огромными. — И не говори, Таня. Я только тебе признаюсь. Помнишь, о командире полка у меня? О майоре Бершанской! Насчет того, чтобы жизнь за нее отдать, помнишь? Это я там… у немцев в тылу сочинила. Страшно нам было с Софьей Ивановной. Месяц — куда ни кинемся, везде они. Хоть мы обмундирование на какое-то тряпье сменили, но мне все казалось, что по ненависти в глазах нас узнают. Да, узнают. И конечно, смерть. Трупов мы понавидались с нею… И вот раз — ты не поверишь, — один раз я подумала: ведь это нас Бершанская подрывать самолет оставила… на муки вот эти оставила. Подумала я так. И еще подумала: а могла ли командир полка оставить самолет врагу? Мне было его жалко уничтожать. А ей? И за нас она разве не переживала? За всех, кого каждую ночь посылает на бомбежку, не переживает? А я тут иду — шли мы тогда с местными жителями из сожженной деревни, и они даже в еде нам не отказывали, кормили, — только и делаю, что иду… да еще критику развожу. И сразу никакой критики у меня не стало, когда я Бершанскую со всеми ее делами представила. На Софью Ивановну посмотрела — намного ли она меня старше, а все это горькое время о нас заботилась, всей нашей группой беженцев, солдат и офицеров командовала. И сразу у меня стихи в душе стали слагаться. Были только они в душе лучше, чем получились.