Город Солнца. Сердце мглы: читать начало книги онлайн

Прежде удавалось лишь зажарить нашинкованное филе тапира на его собственном жиру. Хинес Эрнандес перемешивал филе с кусочками батата, добавлял малость тимьяна из особых запасов Ильи Абрамовича. Получался в меру приятный вкус. Теперь же агуаруна, не подпуская к мясу никого из метисов, с благословения Егорова взялись лично приготовить две тяжёлые, каждая не меньше десяти килограммов, ноги тапира. Завернули их в простыни свежих листьев, насадили на деревянные колья и поставили томиться возле костра. Приправ не потребовалось. Листья уберегли мясо от горечи кострового дыма, защитили от личинок, жучков и прочей пакости, заодно сообщили ему свой чуть пряный аромат и, конечно, не позволили пролиться мясному соку. Мясо томилось более двух суток. Когда же вчера вечером легло под вилку и нож Ильи Абрамовича, оказалось восхитительно нежным. Такое не грех подать в ресторане, содрав по пятьдесят евро за каждые сто граммов.

Возможность приготовить тапира – не единственное достижение экспедиции за дни вынужденного простоя. Позавчера проявил себя Покачалов. Ранее Артуро и Сальников на пару разобрались с истуканами – убедили Аркадия Ивановича и Илью Абрамовича, что сосредоточиться нужно на третьем из них, символизировавшем сердце мглы. Теперь Никита справился с последней частью головоломки – понял, как использовать святилище. По его словам, святилище, в сущности, являлось числительным камнем. Такими в древности пользовались по обе стороны океана.

В Старом Свете камень был плоским и, соответственно, одноярусным. Его поверхность делили на разноразмерные ячейки. Положи зёрнышко в малую квадратную ячейку – получишь, например, двойку. Положи в большую продолговатую – получишь четвёрку или, скажем, десятку. Своего рода счёты, удобные и наглядные. В Новом Свете, на севере Перу и в Эквадоре, камень вырезали по-другому. К основному ярусу пристраивали несколько дополнительных ярусов – в случае с загадочным кубом-святилищем речь шла о двух башенках, расположенных в углах по диагонали и увенчанных отдельными метровыми ячейками. В южноамериканском числительном камне значение каждого зёрнышка – или боба, или камушка, используй что душе угодно – изменялось не только при перемещении из ячейки в ячейку на одной плоскости, то есть по горизонтали, но и при перемещении в высоту, то есть по вертикали. Значит, положи зёрнышко на одну из башенок – и получишь новое, большее число.

Числительные камни обычно не выделялись размерами. Их переносили с места на место, использовали в городах и селениях. Особой популярностью они не пользовались, в годы инков лишь временами заменяли кипу, узловой счёт. Куб-святилище – увеличенная модель, тщательно отшлифованная, однако выполненная неточно: и ярусов на башенках должно быть два вместо одного, и ячеек на основной плоскости маловато. Это несоответствие заставило Покачалова усомниться в первоначальной догадке.

На святилище лежали два базальтовых шара – в центральной ячейке и в малой квадратной ячейке по соседству. Башенки пустовали. Покачалов предположил, что тут зашифровано конкретное число. Тройка или шестёрка. Не мог определить точное число до тех пор, пока не вспомнил, что, в отличие от Старого Света, где использовалась десятичная система – по количеству пальцев на руках, – в Новом Свете использовалась двенадцатеричная, то есть счёт дюжинами – по количеству суставов. Индейцы не зажимали пальцы, а большим пальцем прикасались к внутренней стороне фаланг четырёх других пальцев. По три фаланги на палец превращались в дюжину. Покачалов на память восстановил схему полноценного числительного камня. В Перу их применяли не везде из-за сложностей при подсчёте больших чисел, они почти не видоизменялись, и особого разнообразия в распределении ячеек не было. Далее Никита без особых затруднений разобрался и с ущербным макетом – кубом святилища: определил, что большая центральная ячейка равнялась тройке, а малая квадратная – единице.

Получилась четвёрка. Покачалов решил, что она намекает на число истуканов, символически отображает некие четыре принципа или образа, важные для Города Солнца, воплощённые в четырёх Инти-Виракочах-Ямараджах и не способные указать точное направление пути. Допускал, что святилище может обозначать и конкретного истукана, но цифра была слишком неопределённой: четвёртый слева или справа? В итоге Покачалов оставил подсчёты при себе, а вслух объявил, что святилище к общей головоломке отношения не имеет.

Странно, что Артуро при всех его познаниях о доколумбовой истории Нового Света не разглядел в святилище макет числительного камня, ведь именно эти познания он, напрашиваясь в экспедицию, называл своим чуть ли не главным преимуществом перед остальными членами группы. Но Артуро свою роль сыграл. Когда они с Сальниковым отмели трёх истуканов как пройденные шустовские вехи, Покачалов вновь вернулся к святилищу. Головоломка соляриев решалась просто. Сердце мглы указывало на запад. Там, в отдалении, вставал заросший джунглями горный хребет. Особо выделялись семь покатых вершин. Покачалов рассудил, что полученная им четвёрка ведёт прямиком к средней вершине. Она была четвёртой слева, она же была четвёртой справа. Как ни посмотри, не ошибёшься.

Артуро поддержал гипотезу Никиты. Выглядел подавленным и растерянным. Неудивительно. Мог бы и сам догадаться – возможно, в благодарность Скоробогатов выбрал бы наказание помягче. Узнав о восставшем из мёртвых Максиме, Аркадий Иванович распорядился отправить Рауля на корм кайманам. Артуро лишился помощника исключительно по своей вине.

Шахбан казнил Рауля вчера вечером. Верное решение. Сам Артуро ещё пригодится в экспедиции. Егоров давно подметил его неуместную близость с Раулем. Два испанца перешёптывались, исчезали из лагеря, обменивались молчаливыми взглядами. Что бы они там ни замышляли, это уже не имело значения. Главное, Артуро удалось приструнить. Он с бóльшей ответственностью отнесётся к новым поручениям и не будет заявлять о смерти Шустова-младшего, когда тот жив, ставит ловушки, поджигает палатки и помогает пленникам сбежать.

Не сказать, что четвёртая вершина – предельно точный ориентир, да и Покачалов мог ошибиться с числительным камнем, однако теперь ничто не мешало экспедиции выдвинуться в путь. Одна конкретная вершина лучше, чем необозримый хребет и разливы джунглей перед ним. Выход был намечен на сегодняшнее утро. Егоров не ждал ни позднего завтрака, ни возможности проветрить измученное потницей тело. Надо сказать спасибо Максиму. Агуаруна поймали его и других беглецов вчера в третьем часу после полудня. Поймали и привели в лагерь. Лишь судьба Екатерины Васильевны оставалась неизвестной. Её следов индейцы не нашли, что, впрочем, не огорчило Илью Абрамовича. Егоров понимал, что бывшая жена Шустова не продержится в джунглях дольше двух-трёх дней, а значит, сама себя накажет смертью от истощения или в зубах ягуара. Тем временем выход экспедиции перенесли на полдень, а с утра решено было устроить показательный суд над беглецами.

Для суда Егоров выбрал расчищенную от деревянистых зарослей поляну – ту самую, на окраине которой стоял куб святилища. Пришёл сюда на рассвете и с удивлением обнаружил, что поляна покрыта волнистым лазоревым полотном. Ночью здесь обосновались бабочки. Опасаясь спугнуть их, Илья Абрамович запретил сопровождавшим его метисам шевелиться. Хотел насладиться необычным зрелищем. Бабочки в джунглях прекрасные. Большие, переливчатые. Среди них редко встречались пёстрые, чаще попадались исполненные в одном цвете – синем, бежевом, жёлтом. Это позволяло им оседать однотонным ковром, драпируя самую невзрачную гниль лесной подстилки. Больше других Егорову нравились бабочки с прозрачными крыльями. Словно и не крылья вовсе, а тончайшие осколки слюды, вставленные в бархатистую оправу.

Стоило Илье Абрамовичу, затаив дыхание, сделать несколько шагов вперёд, и лазоревое полотно разбилось на лоскуты порхающих хлопьев. Поляна под ними мгновенно перекрасилась в более привычные зелёные оттенки, а воздух наполнился атласным мельтешением. Стая бабочек поднималась могучим и в то же время мягким вихрем. Изорвалась на четыре потока и разлетелась по сторонам, устремилась на противоположный берег речушки и осела на куцых деревьях, отчего на ветвях будто враз прибавилось листьев. Поначалу бабочки были приметны – чуть шевелили крыльями, а листва в джунглях плотная и не трепещет даже под ветром, – но вскоре замерли и слились с однообразной растительностью.

Егоров бодро указывал Диасу, Эрнандесу и Ортису, как именно обустроить поляну для предстоящего суда. Её, заросшую мягкими метёлками плауна, будто нарочно создали для представлений. На север от поляны лежала низменность, где вчера издох второй из пойманных кайманов. Напрасно беглецы отпустили первого из них: лишили экспедицию мотка отличного капронового фала с полиэфирным сердечником и стального крюка, а главное, обрекли животное на ещё более долгую и мучительную смерть. В камышах низменности упокоился Рауль, туда же Егоров планировал бросить тело того, кто по решению суда будет приговорён к казни. На западе поляна через болотистую топь выводила к берегу речки, обеспечивавшей экспедицию запасами вяленой чамбиры и сома. С юга поляну ограничивал пруд, берег которого был завален срезанными и выволоченными из воды листьями амазонской виктории.

Проклятая ведьма умудрилась забраться в палатку к Скоробогатову, когда Аркадий Иванович после слов Покачалова взялся лично в бинокль осмотреть семь далёких вершин. Её вылазку никто бы не заметил, если бы не следы от краски из семян ачиоте, покрывавшей тело туземки. Поначалу Скоробогатов думал простить старухе неуместное любопытство. Позже Егоров обнаружил пропажу одной из ракетниц. Дальше было хуже: выяснилось, что ведьма надломила и выдрала антенны обоих спутниковых телефонов. Экспедиция осталась без связи. Не зря туземка с таким вниманием поглядывала на Илью Абрамовича, когда он звонил в Испанию по делам «Форталезы». Едва ли догадывалась о назначении телефона и, возможно, действовала из суеверного страха перед человеком, говорившим в непонятное приспособление.

Проучить старуху не удалось. Титус и Сакеят отправились схватить её – видели, как ведьма прогуливается возле святилища. Куньяч и Туяс бросились ей наперерез со стороны леса. Агуаруна думали, что туземка в западне, однако та, завидев их, проворно перебежала к берегу пруда, вскочила на ближайший из листьев виктории-регии. Полутораметровые листья с плотными стоячими бортиками напоминали круглую форму для выпечки. С исподней стороны укреплённые толстыми рёбрами и множеством ячеистых жил, они без труда выдержали вес низенькой, иссушённой годами женщины. Туземка ловко перебегала с одной кувшинки на другую, обходила изъеденные насекомыми и превратившиеся в ветхую тряпицу листья, огибала прогалины из водяного гиацинта. Перебралась на другой берег и скрылась в дальних зарослях камыша. Стрелять ей в спину никто не решился. Егоров, не совсем понимая, как с ней поступить, потребовал взять её живой. Быть может, напрасно.

Происхождение женщины, имя, да и вообще всё с ней связанное осталось тайной. Преследовавший её Титус, ступив на амазонскую викторию, провалился, чем порядком насмешил своих соплеменников. Погоня прекратилась едва начавшись. Егоров понимал, что никто из пленников не воспользуется «тропой» индианки, но заставил провинившихся агуаруна подныривать под ближайшие амазонские виктории, срезáть их шипастый черешок и вытаскивать злосчастные листья на берег. Обычная предосторожность – Егоров не хотел лицезреть новый побег через пруд и омрачать прекрасный день суда.

Расправляясь с нежнейшим тапиром, то и дело промокая губы свежевыстиранной хлопковой салфеткой, Илья Абрамович следил, как метисы ставят на землю каминное кресло Скоробогатова. Аркадий Иванович намеревался выступить судьёй. Рядом – два складных стула: обвинителя, на роль которого назначили Сальникова, и защитника, которым неожиданно вызвалась стать Лизавета. Над креслом и стульями индейцы наскоро сколотили навес из бамбуковых столбов и циновок. Навес должен был защитить от солнца и заодно укрыть на случай непредвиденного дождя. Напротив каминного кресла, в десяти шагах, Шахбан обтесал и заузил книзу пеньки срубленных деревьев, чтобы привязать к ним подсудимых: Максима, Анну, Хорхе и Зою.

Дочь Сальникова выдала друзей. Рассказала о Максиме, о записках Екатерины Васильевны и разыгранном спектакле, призванном до поры отвлечь от побега. Знала, что её отца накажут, ведь именно ему было поручено следить за женской палаткой. Любовь к отцу пересилила любовь к друзьям, вот только не в достаточной степени. Зоя слишком поздно сообщила о побеге, к тому же не смогла указать точное направление, в котором исчезли беглецы. Тем интереснее будет следить за Константином Евгеньевичем в роли обвинителя.

Покончив с тапиром, Егоров жестами приказал Баникантхе очистить стол и принести ему из лагеря письменные принадлежности. Илья Абрамович назначил себя секретарём суда и собирался вести протокол судебного заседания – сжато, на испанском языке описывать происходящее. Ведение протокола и сами завитки письменных слов должны были повлиять как на индейцев, так и на метисов. Пусть видят и чувствуют власть людей, нанявших их в экспедицию, и не забывают о неотвратимости наказания – настоящего, вдумчивого. Люди Скоробогатова не были бандитами, чтобы впопыхах и произвольно вершить чужими судьбами.

Вскоре суд был созван в полном составе. Пленников со скрученными руками и ногами усадили на колени, привязали к пенькам. Шахбан встал за их спинами. Аркадий Иванович, Константин Евгеньевич и Лизавета Аркадьевна заняли места под навесом, спиной к пруду. Четверо индейцев были отряжены обмахивать Егорова и Скоробогатова опахалами из пальмовых листьев, остальные произвольно расположились по правую и левую руку от судейского кресла: одни – стоя, другие – сидя на принесённых из лагеря ящиках. Отдельно на скамейках сидели метисы, Артуро и Покачалов. Стол Егорова располагался слева, в равном отдалении от судьи и подсудимых, спиной к пойменной низменности и лицом к святилищу.

Дмитрия, пятого из обвиняемых, связывать не пришлось. Его оставили лежать на носилках из переплетённых ветвей. Он выжил после укуса бушмейстера. Молодец. Крепкий мальчишка. Несмотря на покалеченную ногу, умудрялся поспевать за друзьями. Но выбрал сторону хлеба, не смазанную маслом. И обломал зубы. Егоров усмехнулся, довольный сравнением. А ведь Дмитрий ему нравился. В Индии они сблизились. Мальчишка говорил с ним откровенно и расцветал от похвалы, между прочим, вполне заслуженной. Своих детей у Ильи Абрамовича не было. Не то чтобы Илья Абрамович представлял своего сына именно таким, однако допускал, что после истории с Городом Солнца его общение с Дмитрием продолжится. Егоров помогал ему собирать материалы для книги, всячески подбадривал, обещал присоветовать издателя, а потом Дмитрий сбежал. Илья Абрамович запретил доктору Муньосу тратить на мальчишку даже бинты. Какой смысл? Медикаментов осталось мало, а Дмитрий всё равно умрёт. Никто не будет с ним нянчиться и ждать его выздоровления. В лучшем случае его просто оставят на луговине одного.

Расправив перед собой новенькую разлинованную тетрадь, записав дату и состав суда, Егоров с позволения Скоробогатова открыл судебное заседание и объявил о начатом разбирательстве дела. Доложил о явке, убедился, что отводов нет, и предоставил вступительное слово Артуро. Испанец, как и просил Илья Абрамович, напомнил всем, что «в любой экспедиции главная угроза исходит не от того, что снаружи, а от того, что внутри», то есть «самих участников экспедиции, чьи поступки и слова порой оказываются опаснее самых гиблых джунглей». Затем Артуро принялся тянуть что-то невразумительное, а вот закончил свою речь удачно. Порекомендовал тем обвиняемым, кому будет дарована жизнь, искупить вину верным служением экспедиции. Привёл им в пример конкистадоров, продиравшихся через здешние леса почти пять веков назад. Процитировал одного из них, а точнее, Гаспара де Карвахаля:

«Изо всех наших ранили в этом селении лишь меня одного: Господу было угодно, чтобы мне попали стрелою в самый глаз, и стрела та дошла мне до затылка, и от той раны я потерял одно око, и дело обошлось не без мучений, и в болях я тоже не чувствовал недостатка. За всё это я возношу хвалу Всевышнему, который без моей на то заслуги даровал мне жизнь, дабы я исправился и служил бы Ему лучше, чем прежде».

– Очень хорошо, – заключил Илья Абрамович и внёс в тетрадь запись о том, что Артуро призвал обвиняемых к смирению.

Вслед за Артуро слово получил Сальников, и Константин Евгеньевич принялся, как того и следовало ожидать, с жаром обличать Максима, виновного прежде всего в том, что он похож на своего отца – не только внешностью, но и поступками.

Скоробогатов, одетый в безупречно чистые рубашку с декоративными погонами и песочные брюки-карго, сидел в кресле. Откинувшись в уютный уголок между спинкой и левой боковиной, сложил обе руки на подлокотный валик и безучастно смотрел в пустоту. Кресло, сделанное на заказ, – подарок его покойной жены, Ольги Константиновны. Егоров сам помогал ей выбирать цвет кожи, размер ромбовидной стёжки на боковинах и спинке, даже форму накладок на места, где стёжки пересекались. Любимое домашнее кресло Аркадия Ивановича. Символично, что, отправившись к возрождённому Эдему, он взял его с собой.

Едва ли Скоробогатов слушал Сальникова. Его мысли были далеко от поляны – уводили под четвёртую из семи вершин, в самое сердце мглы. Егоров поморщился, подумав, что никто из прочих двадцати восьми участников экспедиции не знает о содержании дневника Затрапезного – разве что Лизавете удалось в него заглянуть. Они не понимают, ради чего рискуют жизнью. Какова ирония!

«До Затрапезного с его умом и желанием обрести подлинную свободу Аркадию Ивановичу далеко», – написал в третьей из зашифрованных тетрадей Шустов-старший. Напрасно Сергей Владимирович столь пренебрежительно вспоминал о Скоробогатове, ведь тот отнёсся к нему как к сыну и в общении с ним чуть ли не впервые после смерти жены по-настоящему ожил. Аркадий Иванович любил Шустова-старшего. Что же до Затрапезного и дель Кампо, то и Скоробогатов многим пожертвовал, чтобы отыскать их таинственное детище.

Остатки холдинга «Форталеза дель Сур» Аркадий Иванович обещал поделить между Лизаветой и Ильёй Абрамовичем, если Егоров поможет ему отыскать возрождённый Эдем, а затем выведет его дочь из джунглей. Скоробогатов понимал: домой он, скорее всего, не вернётся, что бы там ни скрывалось на месте Города Солнца. Ложь или правда в равной степени окончат его путь. Сложно представить, насколько Аркадию Ивановичу обезвкусела собственная жизнь, если он вслед за Шустовым поверил написанному в дневнике мануфактурщика Затрапезного! Впрочем, у него не было выбора. Он заставил себя поверить. История возрождённого Эдема, упорство его основателей и детальность зашифрованных записей в дневнике впечатлили даже Егорова. Илья Абрамович допускал, что они частично правдивы, и решил не довольствоваться половиной «Форталезы». Скоробогатов наиграется в своём Эдеме, а потом, когда Аркадию Ивановичу будет всё равно, Егоров расскажет об Эдеме другим людям. Пусть знают. Сердце мглы, в котором природа забавляется с природой и умеет победить саму себя, должно открыться каждому, кто захочет в него заглянуть.