Чумные пятна (СИ): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

   Чумные пятна

   Фон Шаутенбах

   Ленинград был русскими оставлен. Оставлен ещё в сорок первом, когда доблестные войска фюрера рвались на Москву и Сталин перебрасывал туда все резервы, в надежде, что ему удастся удержать столицу. И правда, до января сорок второго ему это ещё удавалось, потом столица русских раз восемь переходила из рук в руки, пока в октябре сорок четвёртого в Ленинграде не началась чума. Это была отнюдь не та болезнь, что выкашивала в средние века по пол-Европы. У неё были иные симптомы, другие признаки, но в народе её прозвали "чумой" и с этим именем, она, наверное, и останется в памяти потомков. Чума и зима способствовали дикарям, у которых то ли иммунитет был лучше, то ли что иное. К началу чумы русские разбили японцев, и все дальневосточные дивизии, подпитанные миллионами китайцев отправились по КВЖД на запад. И это было только начало конца. Потому что концом было жаркое лето сорок пятого. Жара сделала чуму врагом номер один. А дивизия Генриха фон Шаутенбаха в составе шестнадцатой армии как застряла в сорок втором во второй столице Московии, так там и осталась. Волховский фронт русских обогнул с юга их позиции, вышел к Балтийскому морю и оставил войска группы "Север" в котле, полных радужных надежд на то, что Германия их не забудет.

   Свежи, как говорят русские, предания! Это Иваны не бросали своих, а фюрер... У фюрера могли быть и другие планы. Впрочем, уже не первый месяц мысль о том, "что сегодня на обед" волновала подчинённых Генриха куда сильнее, нежели неосуществимые мечты о какой-либо помощи. Тем более - об уничтожении противников. А противник был в этом городе на каждом углу. Он был невидим, но он был. Хотя к приходу фон Лееба русские вывезли из Ленинграда всех жителей, от младенцев до стариков, покоя и безопасности в городе ещё не намечалось. Русские ушли в своё так называемое "подполье". Днём солдаты уходили на посты и не возвращались, а ночью над городом, словно искорки пламени, появлялись кумачовые стяги. И их приходилось снимать именно его подчинённым, неся, так называемые "небоевые" потери. Ведь под флагами или на подступах к ним русские закладывали свои дьявольские мины. Впрочем, не всегда. Отнюдь не всегда. Если б в городе ещё существовало местное население, кого-нибудь можно было бы за это взять в заложники, как делали это ранее в занюханой Европе.. Но тут приходилось лишь скрипеть зубами. Пока были зубы.

   Иногда русские попадались. Но они почему-то предпочитали плену смерть. Иваны вообще были странными. Впрочем, вчера Лемке всё же сумел поймать диверсанта, и не только поймать, но и доставить его в расположение живым и почти невредимым. Наверное, кроме Лемке из их батальона подобного не сделал бы никто. Русского попросту бы изничтожили "при попытке к бегству", настолько его ребята ненавидели врага. Ненавидели все, кроме него и Лемке. Лемке являлся слишком тупым для того, чтоб испытывать такие сильные чувства, как ненависть. А он, Генрих фон Шаутенбах, русских уважал. Уважал, как достойных противников. Было в них что-то такое, чего не было ни в союзниках-румынах, ни в черномазых итальяшках. Такое, чего не было даже в чопорных англичанах, которые до сих пор отсиживались на своём острове, лишь обещая второй фронт в войне против коммунистов.

  -- Лемке! Где этот Иван? Я хочу его допросить!

   Генрих вышел из-за стола и прошёлся по комнате, разминая затёкшие конечности. Июльское солнце нещадно жарило пустые ленинградские улицы, из окна с видом на Невский был виден одиночный патруль, бредущий по противоположной стороне. Коренастый сержант драл глотку, подгоняя личный состав, и Генрих поморщился от его неприятного трескучего голоса. Ещё пять минут и надо будет пить кофе, чтоб хоть как-то успокоить давление. В верхнем ящичке буфета в столовой у него ещё оставалось полкоробки с прошлого месяца, когда Лемке нашёл напиток богов в одной из множества покинутых квартир. Ушедшие русские оставили в пустом городе всё, включая кофе и детские пелёнки. Чёртовы русские.

   Послышался шум шагов, и в обшарпанную дверь втолкнули высокого мужчину со связанными за спиной руками.

  -- Пленного привёл, господин майор, - совсем не по уставу доложил Лемке. За такое его, конечно, следовало выдрать, но сейчас Генрих лишь поморщился. Лучшего денщика ещё стоило поискать. Если бы не мордатый баварец, было бы у него кофе? Да был бы он сам в живых?

  -- Ладно, стой тут, - Генрих обернулся и посмотрел на пленника. Перед ним стоял, ссутулясь, уже немолодой человек, по виду его ровесник. Седеющая, когда-то чёрная голова последнего была до безобразия искажена наростами и бородавками. Волдыри виднелись и шее. Скорее всего, они были у пленного по всему телу. За последний месяц Генрих успел насмотреться на поражённых чумой, как на живых, так и на трупы. Главное - не прикасаться к больному. Тогда можно было остаться в живых. Бубоны лопались на второй-третий день. На четвёртый-пятый гноем из них выходила вся жидкость. За неделю человек угасал. Своих заражённых пристреливали на месте, а потом штрафная команда сбрасывала трупы в Неву. Врагов...

  -- Лемке, какого дьявола ты привёл ко мне зачумлённого? Что, не видел его язв?

  -- Так это, вчера их не было...- вытянулся Лемке, выпячивая свои бледно-голубые буркалы. Вот уж истиный ариец. Высоченный, блондинистый, с силищей медведя. Вот только туп, как пробка. Непроходимо туп. Даже чума у пленного не смутила деревенщину. Припёр к нему в кабинет и не предупредил. Ну что с таким делать прикажете?

   По-немецки русский, конечно же, не понимал. К этому надо было давно привыкнуть. Иваны тупы, как Лемке. Благо, что, за годы войны майор многое повидал и худо-бедно научился владеть их недоязыком. Это ж надо наворотить столько падежей! А глагольные формы... Жуть и тарабарщина! До стройности языка Шиллера и Гёте, как индюку до кардинала.

  -- Эй, Иван, кофе хочешь? - простой вопрос, надо же как-то начинать разговор.

  -- Не откажусь, если хорошо предложат, - пленный криво усмехнулся и повёл плечами, демонстрируя, что руки у него до сих пор связаны за спиной.

   Вот и пойми этих русских. Согласился тот или нет? Непереводимая же игра слов. Ладно, будем считать реплику положительной прелюдией к началу долгого разговора.

  -- Лемке, развяжи его и - кофе нам.

  -- Кофе, так кофе, - пожал плечами денщик и, поправив ремень на выпирающем животе, своими мужицкими ручищами принялся развязывать верёвку на покрытых бубонами конечностях русского. Ни тебе брезгливости, ни страха.

  -- Садись, Иван, отвечай сюда, - поморщившись, Генрих кивнул на грубо сколоченную табуретку, стоящую с тыльной стороны стола.

  -- Меня Григорием зовут, - вдруг произнёс русский, чем заставил фон Шаутенбаха оглянуться.

  -- Да, Иван (они все Иваны), - Генрих уселся напротив и, выставив перед собой локти, вгляделся в пленного, - У меня один вопрос - зачем ты вешать свой флаг? - простой вопрос, ответ на который майору был совсем не нужен. Ведь какая ему разница, зачем было сделано то, что уже сделано? Важно было, чтоб русский начал говорить. А начав...

  -- Потому, что флаг - мой. И я его подарил. Вам подарил.

   Русский говорил спокойно, даже чуть насмешливо. Он не кричал, не пел патриотических песен, восхвалявших его коммунистический строй, не ползал в ногах, умоляя помиловать и сохранить его никчёмную жизнь. Он вёл себя так, словно они с Генрихом давние приятели и собрались тут, чтобы обсудить вкусовые качества рябчика, подстреленного на последней охоте. Он даже взял своей страшной, покрытой язвочками, рукой стакан с горячим кофе и, отхлебнув чуток, подмигнул фон Шаутенбаху, словно их связывают десятилетия отношений или общая семейная тайна.

   Генрих машинально поднял карандаш, валявшийся на зелёном сукне стола, повертел его между тонких пальцев, потом глубокомысленно откинулся на стуле и процедил сквозь узкие губы:

  -- Подарил... А кто научить, посоветовать?

  -- А по зову сердца, майор. Мне ведь терять уже нечего.

   Русскому на самом деле терять было нечего. Если его не убьёт фон Шаутенбах или тот же Лемке, то чума сделает своё дело не сегодня - завтра. А Иван, значит, решил умереть героем, вывесив свою драную красную тряпку на фасаде Рижского вокзала.

  -- Ты умереть, но быстро или нет, зависеть от тебя. Я не уметь лечить, вас ист, чума, но я уметь продлять. Увести!

   Он на самом деле знал, как держать чумного на грани. Держать около месяца. Он сам прошёл через это. Он был одним из немногих, может быть единственным, кому удалось выжить. Вот только русскому выжить Генрих ни за что не позволит. Или позволит? Дверь хлопнула, а Генрих уставился пустыми глазами на стакан со стынущим кофе.

   Лемке