Великая армия Наполеона в Бородинском сражении: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

О том, что Бородинское сражение само по себе не нанесло смертельного удара по моральной стойкости солдат Великой армии, но стало только одним из факторов (хотя и очень важным), подорвавших силы нашествия, свидетельствует и анализ писем наполеоновских солдат на предмет их эмоционального настроя. Всего мы привлекли 615 писем, написанных в период до Бородина (23 письма), между 7 сентября и 30 сентября (93 письма), 1 октября и 18/19 октября (162 письма) и между 20 октября и 30 ноября (337 писем) 1812 г. Значительное число писем, отправленных на завершающем этапе войны, читается с большим трудом или не читается вовсе. Поэтому результаты последней части таблицы 5 (с 20 октября по 30 ноября) следует принимать как во многом условные. В скобках указано число писем из общего числа, принадлежавших немцам, голландцам, полякам. Остальные письма принадлежали предположительно французам. Распределение писем по трем категориям эмоционального настроя (бодрый, ровный (уравновешенный), подавленный (угнетенный)) взято нами из практики русской армейской цензуры времен Первой мировой войны и работ Н. Н. Головина.

Таблица 5

Распределение содержания писем чинов Великой армии по эмоциональному настрою (бодрый, ровный, подавленный)

Несмотря на спорность репрезентативности (что автор хорошо осознает) приведенных данных, они, в целом, не противоречат материалам других источников. Великая армия достаточно долго сохраняла свою боеспособность, а ее чины, несмотря на обрушившиеся испытания, стремились поддерживать в себе бодрость духа и надежду на конечный успех.

Великая армия считала, что только природная стихия, воплотившаяся вначале в образах «русских варваров», поджигающих свою столицу, а затем в жестоких морозах Севера, заставила ее отступить. Несопоставимость представлений русских и французов о Бородинском сражении хорошо отразил диалог Мюрата и Милорадовича, произошедший на аванпостах возле Тарутина 4 октября: «Армия Франции все время побеждает», – заявил Неаполитанский король. «Но мы не проиграли битву при Бородине», – ответил русский генерал. «Эта победа открыла нам ворота Москвы», – резонно возразил тогда Мюрат[2187].

Заключение

Военная история стремительно теряет традиционный образ науки, занимающейся исключительно описанием того, как планировались и осуществлялись военные операции. Тяжелый опыт ХХ в. заставил историков осознать, сколь значительную роль в жизни человека и человечества играла война, ломавшая, казалось, еще прочные социальные, государственные и психологические структуры и открывавшая путь для появления нового или, наоборот, возвращения старого. Однако главное, что отличает современное понимание предмета и объекта военно-исторического знания от того, что было еще 20–25 лет назад, – это выход на передний план в постижении прошлого живых людей, нередко рядовых участников событий. Появилось своего рода «человеческое измерение» войны, призванное описать, а то и постичь смысл жизни, страданий и смерти человека.

Особой популярностью стали пользоваться в нашей стране в последнее время военно-психологические и военно-социологические исследования, обращенные к «человеку с ружьем» в прошлом. Чрезвычайно интересны и эксперименты, предпринимавшиеся в 80 –90-е гг. ХХ в. французскими историками при обращении к военной тематике в русле ныне уже знаменитого течения «мест памяти». Наконец, следует вспомнить и о том, что плодотворные изыскания в русле современной микроистории также оказались теснейшим образом связанными с военно-исторической тематикой. Особенно примечательно, что К. Гинзбург, основатель итальянской микроистории, был подвигнут к поискам новых методов в историописании тем впечатлением, которое он испытал при соприкосновении с грандиозной эпопеей Л. Н. Толстого «Война и мир»! Вполне естественно, что теперь, в начале XXI в., казалось бы, много раз исследованные темы и сюжеты, как, например, война 1812 г., неизбежно должны предстать перед историком в новом свете, демонстрируя неизбывный закон вечного «переписывания истории».

Война 1812 г. все более начинает видеться как факт столкновения разных культур, разных базовых ценностей. Проходя через горнило «русской кампании», народы Европы обретали чувство национальной идентичности, национально-законченные ценностные системы, национально-ориентированный набор чувств, эмоций, желаний, физиологических и ментальных реакций. При этом действовал и обратный механизм: представления о событиях 1812 г., став национально-ориентированными, тоже, в свою очередь, начинали подвергать заметной деформации образы прошлого. Наряду с тем, что «русская кампания» усилила, по крайней мере на 100–150 лет, тенденцию к развитию национально-государственной идентичности ряда европейских народов (особенно русских, немцев, поляков и французов), не переставала работать и вторая тенденция – на формирование единой западноевропейской целостности. Война 1812 г., как некий ориентир из прошлого, стала определять общие пространственные (Европа – Западная Европа – Россия; пространство европейское – пространство русское и т. д.), природные и ландшафтные (европейская природа – русская природа – русская зима – русский мороз), моральные (жестокость – человечность; цивилизация – варварство и т. д.) и другие понятия западноевропейцев. Французы, поляки, иногда – немцы и итальянцы стали апеллировать в разные моменты своей истории XIX–XX, а то и XXI в. к памяти о совместно пролитой крови в борьбе против «русских варваров». Сам способ войны, избранный «русскими дикарями» в 1812 г., стал традиционно противопоставляться явно идеализированному образу «гуманной» войны западноевропейцев. Даже русское пространство и русское время после войны 1812 г. стали восприниматься европейцам как враждебные.

Особое место в череде событий 1812 г., повлиявших на историю и природу европейских народов, занимает Бородинское сражение. Именно Бородино стало центральным местом памяти многих наций, истоком тех символов, с помощью которых реализуется самосознание народа и народов, и происходит своеобразная трансляция этого символического капитала во времени. Обратившись к памяти русских о Бородине через образ Другого, к памяти французов, немцев и поляков, мы увидели, что в течение 200-летней истории для сохранения этой памяти ими был использован целый арсенал различных мнемотехник – эмоциональная память, словесно-логическая память, образная память, операция сравнения, – в результате чего почти неизменно происходило формирование и развитие мифа.

При этом если К. Леви-Стросс обнаружил в свое время способность мифа превращать последовательные состояния в одновременные, временные отношения – в пространственные, то мы увидели возможность и обратного процесса, когда одновременно происходившие реальные исторические события «растягиваются» во времени. Точнее, имеет место двойная операция: вначале происходит смешение всех событий во времени, а затем – через их «рациональное» осмысление – события вновь «разделяются», но уже на основе иной, привнесенной логики. Таким образом, под видом исторической и логической достоверности формируется новый «национальный» миф. Можно предположить, опираясь на особенности памяти как русских, так французов, немцев и поляков о Бородинском сражении, что такой вид мифологизации прошлого характерен для эпохи Нового и Новейшего времени, когда под видом рационализированной, «научно достоверной» исторической памяти формируется по инициативе Власти мифологическая память. При этом усилия Власти встречают полное понимание и поддержку со стороны нации. Последнее определяется двумя обстоятельствами: во-первых, тем, что Власть опирается в формировании исторического мифа на реальную эмоционально-чувственную атмосферу, ощущавшуюся нацией в тот момент истории, который теперь подвергается мифологизации; во-вторых, жизненной необходимостью для нации ради сохранения своей целостности и жизнеспособности опираться в своем самосознании на ряд прочных, непоколебимых исторических мифов, не только искажающих прошлое, но, в значительной степени, и сохраняющих его для нации.

В этом плане представляется чрезвычайно важным признание определенного баланса между «правдой истории» и «национальным мифом», соотношение между которыми в течение жизни нации не может оставаться неизменным. До известной степени можно утверждать о близости «национального мифа» понятию «историческая память», без которой существование нации просто невозможно. Но в этой связи на Власть, которая нередко (особенно в России) во многом формирует национальный миф, накладывается особая ответственность. Полное изгнание «исторической правды» из «исторической памяти» превращает нацию в сообщество, лишенное реальных корней и воспринимающее мир через заведомо искаженные ирреальные образы.

Наше обращение к исторической памяти наций о Бородинском сражении позволило увидеть особенности интерпретаций этого события на фоне 200-летней истории разных народов. Столь мелкий масштаб рассмотрения не может не вызвать сомнений в познаваемости прошлого на основе макроисторических схем. Любая попытка объяснения прошлого через макроисторический контекст является не чем иным, как активизацией определенного смысла (в бесконечной череде других, «свернутых», смыслов прошлого) исторического события в момент постоянно возобновляющегося диалога настоящего с прошлым. В этом и заключается, как показал еще М. М. Бахтин, главная «проблема большого времени».

Но прежде чем в поисках «подлинной истории» перейти к «микроисторическому» взгляду на событие, мы обратились к структурам средней длительности, к «мезоисторическому» измерению. Это дало нам возможность выявить своего рода «объективные регуляторы» поведения больших человеческих масс Великой армии 1812 года, заключавшиеся в особенностях питания, физических нагрузок, в воздействии систем поощрения и наказания, установленных Властью, в социальных стереотипах, традициях, обычаях… Обратились мы и к «языку» Великой армии, пытаясь понять систему восприятия наполеоновским солдатом тех или иных «сигналов». Все это дало нам картину Великой армии как социального организма, в рамках которого происходило взаимодействие между экономическими, социальными и политическими структурами, с одной стороны, а с другой – восприятием, интерпретацией этих структур живыми людьми, которые сами участвовали в создании этих структур и в их изменении. Хотя Великая армия Наполеона представляла собой высокоэффективный социальный организм, явно претендовавший на то, чтобы стать прообразом Единой Европы, в ее недрах к 1812 г. заметно прогрессировали и процессы распада, усиливались тенденции к отклонению от заданной Властью модели поведения. Тяготы русской кампании еще более усилили негативные тенденции, расшатывая армейскую дисциплину, деформируя привычные социокультурные установки и обостряя межнациональные взаимоотношения.

Вместе с тем, материал 2-й главы выявил высокую степень сплоченности в рядах Великой армии и действенность ее как военных, так и социальных механизмов. Реальный распад Великой армии стал происходить отнюдь не в день Бородина, но позже – во время пожара русской столицы и во время страшного отступления, отягченного непривычным климатом. Чуть ли не определяющую роль сыграл моральный фактор, связанный с укреплением вначале в наполеоновском солдате надежд на скорое после Бородинского сражения и вступления в Москву заключение мира, а затем с крахом этих надежд к началу оставления русской столицы.

В целом, средний масштаб рассмотрения армии Наполеона на фоне русской кампании и Бородинского сражения позволил увидеть разновекторность процессов, происходивших в рамках Великой армии в течение всей кампании 1812 года, а также зависимость исхода войны не только от «объективного» кризиса наполеоновского господства в Европе, но и от процессов на более низком уровне, являвшихся, в свою очередь, результатом многих составляющих – начиная от случая и заканчивая степенью проявленной воли и решимости отдельных солдат в день генерального сражения.

В 3-й главе мы попытались представить собственно микроисторический уровень рассмотрения действий Великой армии Наполеона в Бородинском сражении. Благодаря «плотному описанию» событий, что стало возможным благодаря обращению к широкому комплексу источников и критическому их сопоставлению, удалось реконструировать действия Великой армии на основных этапах сражения. Это дало возможность выявить своего рода «человеческий контекст» события, увидеть единичность случая, неповторимость исторического события, почувствовать дыхание «случайности». Однако эту неповторимость конкретности мы старались воспринимать «не в отщепленности от общей ситуации», но в тесной сопряженности с ней (Л. М. Баткин). Это позволяло всегда видеть за воспроизведением частностей более широкий контекст описываемых событий, а значит, видеть за свободой выбора отдельных участников великой драмы, до известной степени, объективно предопределенные варианты действий. И вместе с тем, Бородинское сражение все же продемонстрировало удивительную игру случая. Этот случай, часто не поддающийся рациональному объяснению, выявляется тогда, когда мы пытаемся создать картину сражения не просто как события, описываемого post factum, но как ожесточенную борьбу живых людей, в которой исход битвы, а может быть, и всей мировой истории, далеко еще не был предрешен заранее. Живые люди, обреченные на борьбу, страдание, торжество или смерть, сами творили историю. Исход битвы зависел как от соотношения материальных и духовных сил борющихся армий, так и от целого моря случайно совпавших обстоятельств, а еще больше – от ежечасного и ежеминутного поведения конкретных людей – от главнокомандующего Наполеона до сержанта Бертрана. Поэтому, хотя случайность нередко и воспринимается как «одна из реализованных закономерностей», но очевидна и обратная зависимость: малые воздействия, случай, аттракторы, воздействуя на мезоуровни, в конечном итоге предопределяют и макроисторические процессы!

Таким образом, с помощью исследовательского метода, апробированного нами на материалах Великой армии Наполеона в день Бородинского сражения, мы попытались преодолеть антитезу сциентистской и гуманистической традиций, структурного и антропологического подходов, макро- и микроистории. Соединяя внеличностные структуры прошлого и конкретные жизненные ситуации, мы старались вписать конкретное событие в «серию», работая на разных временных уровнях. Событие постепенно становилось «объяснимым», сохраняя при этом свою уникальность. Говоря словами А. Я. Гуревича, мы не руководствовались романтическими вдохновениями времен Мишле и не пытались «вжиться» в психологию людей прошлого а-ля Дильтей, но стремились создать проверяемые исследовательские процедуры, «которые дали бы историку материал для научной реконструкции мировидения, систем ценностей и форм общественного поведения людей изучаемой эпохи».

Известные строки А. С. Пушкина:

процитированные в 1988 г. автором эпохальной книги о 1812 г. Н. А. Троицким, сегодня кажутся столь же актуальными, как в первой половине XIX или в конце ХХ в. Историки вновь ищут, как подойти к проблеме убедительной акцентировки причин поражения нашествия «двунадесяти» европейских языков на Россию: роли и места в этом поражении «остервенения народа», пожара Москвы, роли русской армии, Александра I, воздействия природных факторов, военно-оперативных и политических просчетов Наполеона и т. д. В этом контексте мы и попытались выявить роль Бородинского боя в поражении Великой армии Наполеона. Мы полагаем, что результаты Бородина не следует чрезмерно преувеличивать, но и не стоит слишком преуменьшать. Кризис и внутренний распад Великой армии, а также и всей системы наполеоновского господства начались до Бородинской битвы, и даже еще до открытия военных действий с Россией. Однако это вовсе не значило «запрограммированности» поражения Русского похода и развала Единой наполеоновской Европы. Последующее развитие «большой истории» вследствие более благоприятного для Наполеона исхода битвы могло бы пойти совсем иначе. Потерпев поражение в 1812 г., Россия оказалась бы на многие десятилетия вперед изолированной от европейской политики, тогда как Западная континентальная и Центральная Европа, несмотря на всю «традиционность» методов французского господства, все более обретала бы свое единство. Англия, потеряв мощнейшего континентального союзника, очутилась бы в чрезвычайно трудном, если не в смертельно опасном положении.

Бойцы Великой армии, сражаясь под Бородином на пределе своих физических и психических сил, но уверенные в том, что победа в сражении приведет к окончанию всей кампании и подписанию мира, испытали крах этих надежд в обезлюдевшей и почти дотла сожженной Москве. Позже к этому добавились необыкновенные тяготы отступления-катастрофы. Только сочетание этих трех факторов (незавершенной победы под Бородином, пожара Москвы и русских пространств и морозов при отступлении) смогло, в соединении с героизмом русской армии и твердостью русского императора, привести к полному поражению наполеоновской армии.

[2187] Chuquet A. Lettres de 1812. P. 63.