Ты, жалкий сценарист-неудачник!
Можешь еще немного подождать, так как вначале я займусь дерьмовым актеришкой, и он подохнет, как Мольер! Хотя и недостоин такой смерти! А потом наступит и твой черед, Станик.
Актер бросает бумажку на край стола и пожимает плечами.
– Какой-то безумец. Он уже присылал мне похожие письма.
– Самое непонятное в этом деле – существование третьего мужчины. Он утверждает, что любил Лизу больше, чем мы вместе взятые, но только сумасшедший может говорить такое. Вы не знаете, кто бы это мог быть?
– Третьего мужчины не существует, Станик. Это просто какой-то неуравновешенный тип, начитавшийся газет. Полиция считает, что подобные психи никогда не переходят к действиям.
Луи бросает взгляд на пачку писем, лежащую на стуле.
– Он не присылал вам записки с пожеланием успеха, чтобы еще больше нагнести обстановку?
– Может быть, но я никогда не читаю писем перед выходом на сцену. Суеверие.
Несколько озадаченный, Луи на минуту задумывается. Он рассчитывал увидеть перед собой напуганного человека, но пока его ожидания не сбываются.
– Сегодня вечером я уезжаю. Писатель может писать в любой забытой богом дыре, это его единственная привилегия. Зато все заранее знают, где можно найти вас по вечерам в ближайшие три месяца. Прекрасно освещенная мишень.
В дверь стучат, чтобы поторопить актера с выходом. В ответ он ругается.
– Вы пришли сюда ради этого, Станик? Вам хотелось увидеть мой страх?
Молчание.
Неожиданно актер разражается смехом, громким, искренним смехом человека, не нуждающегося в сочувствии.
– Знаете, Луи, почему мне плевать на эти угрозы? Потому что никто: ни вы, ни те, кто ждет в зале, ни даже этот идиот не могут представить, какой панический страх я испытываю сейчас, перед выходом на сцену. Бояться анонимного письма, мне? Бояться жалкого кретина, который хочет напасть на меня в городе? Да это просто смешно…
Обманутый в своих надеждах, Луи утрачивает всю самоуверенность и превращается в обычного зрителя, наблюдающего за последними приготовлениями актера.
– То, что я испытываю сейчас, больше похоже на холодный ужас. Моя жизнь для меня не имеет никакого значения, я готов сбежать на другой конец света, послать все к черту, обрушить проклятия на весь мир, отрицать, что я существую, кричать, чтобы меня разбудили, звать мать, да, свою мать… кстати, где она сейчас, эта стерва?.. Успокойтесь, Луи, вам известен лишь жалкий страх, а я рассказываю вам о страхе гораздо более ужасном, более беспощадном. О страхе высшей категории. Внутри меня живет зверек, пожирающий мои внутренности. У него зверский аппетит, и я кормлю его с того дня, когда решил стать актером. Можете ли вы представить, что испытывает человек, которому капнули кислотой на язву? Я бы хотел увидеть его реакцию. Помните, как у Виктора Гюго: «… на поле, покрытое трупами, опускается ночь». Но только через несколько секунд придется прекратить жалобы и отправляться вкалывать, а иначе нужно менять профессию.
Все получается совсем не так, как рассчитывал Луи, и он не знает, как себя вести.
– Да, вас не назовешь трусом. И это, безусловно, то, что привлекало в вас Лизу.
– Я никогда не заставлял ее бросить вас, Луи.
– Но почему тогда она ушла? Черт побери, что было у вас, чего не мог дать ей я?
– Светской жизни, всего лишь светской жизни! Лиза ее обожала, и вы это прекрасно знаете. Я никогда не посещал светские обеды настолько часто, как после нашей свадьбы. Когда я отказал «Пари-Матч» сфотографировать нас дома, она неделю со мной не разговаривала. Однажды она устроила скандал только потому, что на премьере Мольера сидела слишком далеко от министра. Если бы вы знали, как мне противен весь этот шум вокруг этой чертовой профессии!
– Если бы мне тогда досталось немного признания, ну хоть самую малость, хоть отблеск той славы, что есть у вас, возможно, она до сих пор жила бы со мной в полном здравии.
В уборную с решительным видом врываются директор театра и режиссер. Актер успокаивает их и просит минуту подождать. Они выходят.
– Я понимаю, что вы считаете все это несправедливым, Луи. И все же…
Впервые с момента появления Луи он выглядит неуверенным.
– И все же, если бы вы знали, как я вам завидую.
– …?
– Вам, авторам, не нужен никто. Вы первыми сочиняете первое слово первой фразы. И дальше работаете свободно, как вам заблагорассудится. А в тот день, когда мы играем ваши пьесы, ваши мысли уже далеко, вы готовите новое путешествие, в которое нам хотелось бы отправиться вслед за вами.