Я поворачиваюсь к американцу и, ни слова не говоря, отвешиваю ему удар кулаком сверху вниз. Некрасиво бить связанного человека.
— Где он?
Он отказывается говорить что бы то ни было. Я мог бы лупить его часами напролет — проку не будет…
Смотрю на свои часы. 8.10. Проезжаем Вильнев-Сен-Жорж и его сортировочную станцию. Меньше двадцати трех километров осталось. Мы почти на месте. Я уже начинаю сожалеть о нашем решении, принятом сегодня ночью. Надо было все остановить и избавиться от этих троих психов. У одного из них теперь развязаны руки.
— Куда вы? — спрашивает Изабель.
— Догадайтесь.
Я мчусь в девяносто пятый, к Латуру. Висячий замок по-прежнему на месте. Я испускаю вздох облегчения. Врач тут не побывал. Я открываю.
Жан-Шарль медленно, как автомат, поворачивает ко мне голову.
И тут я вижу.
Перед ним, налившись всей своей тяжестью, висит на наручнике тело Брандебурга. Его голова, свесившись вперед, почти касается колен сони.
Я медленно наклоняюсь к телу. Глаза вытаращены, рот разинут, а шея…
Шея перечеркнута толстой лилово-черной полосой.
— Теперь-то французское государство обо мне позаботится…
Его глаза мокры от слез, которые не текут. Мертвец и безумец.
Я подхожу к нему и заговариваю мягко, словно с ребенком:
— …Мы были… Вы были почти дома…
— Я был вынужден. Он бы никогда не оставил меня в покое…
Я больше не знаю, что сказать. Не хочу больше встречаться взглядом ни с мертвым, ни с живым.
— Вы умрете за решеткой.
— За решеткой? Из-за этой сволочи? Посмотрим… Я убил международного жулика… А Франции нужна моя кровь… ВОЗ за меня вступится… На самом деле никто не заинтересован в огласке… И потом… не посадят же они меня в тюрьму… умирающего…
Я молчу.
Несколько мгновений смотрю в окно на плывущие дома ближайшего предместья.
Затем выхожу, прикрыв рот рукой.
8.12, должны проехать Шарантонский мост. По коридору становится трудно идти. Итальянская пара спрашивает меня, где им найти обменный пункт. В глубине замечаю Изабель, которая поднимается на цыпочки, чтобы лучше меня видеть. Она спрашивает глазами, я в ответ делаю знак рукой. Надо ей сказать. Я медлю какое-то мгновение, умоляя сам не знаю кого остановить поезд.
И вдруг она исчезла, словно ее резко затащили в купе.
Я почувствовал, как ярость заполнила все мое тело. С избытком. И ринулся вперед, все сметая на своем пути. Какая-то женщина упала, Ришар окаменел в моей кабинке, не осмелившись сказать мне ни слова, я сунул руку в свою сумку, порылся и вытащил пушку с глушителем, которую припрятал, ожидая, пока у меня ее потребуют. Когда я выскочил в коридор, все эти люди увидели ее и хором закричали. Я открыл четвертое — они дрались на полу, у врача в руке была какая-то блестящая штука, маленькое лезвие, он лежал сверху и уже высвободил одно колено, чтобы встать, уже замахнулся лезвием, и тогда я сунул глушитель ему под колено… И выстрелил.
Чтобы не слышать их криков, я зажал уши руками. Он выгнулся в тишине и рухнул на пол.
Ее лицо искажено ненавистью. Она пытается вылезти из-под этого неподвижного тела. Поезд остановился, я подумал было, что это из-за меня.
Мы всего лишь прибыли на вокзал.
Я закрываю глаза, ожидая, когда он снова тронется потихоньку к своему перрону. Темно, но я чувствую, догадываюсь, что он движется вдоль платформы номер два. Он дотягивает до самого вокзального навеса. И наконец застывает.