Феодальная монархия во Франции и в Англии X–XIII веков: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Итак, эта королевская власть Капетингов, сверхъестественный характер которой мы отметили, была избирательной. В этом видели — странное противоречие. Но современники не могли удивляться этому. Уже по одному тому, что королевская власть была подобна священству, являлось вполне логичным, что она не была наследственной. И как духовенство могло не признавать ее божественного характера на том основании, что она избирательная? Ведь епископами и папами делались тоже по избранию. Монах Риппер приписывает архиепископу Адальберону обращенную им будто бы к вельможам в 987 г. речь, которая, может быть, не вполне точно выражает идеи самого Адальберона, но соответствует принципам церкви: «Королевство, — говорит он, — не приобретается по праву наследства, и возводить на престол следует лишь того, кто отличается не только телесным благородством, во и духовной мудростью, того, кого укрепляет вера и поддерживает великодушие»[50]. Царствовать должен лучший; а мы от себя прибавим: и он должен быть избран лучшими. Это чисто церковная теория[51]. И раз он избран с общего согласия, которое, впрочем, сводится к согласию немногих, раз он коронован, он является королем милостью божьей, и все обязаны ему повиноваться[52].

К тому же эта церковная доктрина находилась в согласии с анархическими чувствами мирского общества. Избрание короля являлось вполне естественным в глазах знати, которая придавала значение только индивидуальному соглашению.

Единственным средством сохранить корону в своей семье, которым располагали Капетинги, было — еще при жизни обеспечить избрание и коронование своего наследника. В течение трех веков они имели сыновей, и все время применяли систему соправительства до того момента, пока один из них, Филипп-Август, сделавшись очень могущественным, совершенно правильно решил, что он может пренебречь этим. В этом отношении в 987 г. имелся прецедент: каролингский король Лотарь, не доверяя своему брату, сделал своим соправителем и заставил короновать в 979 г.[53] сына своего Людовика V. И Гуго Канет, как только был избран и коронован, тотчас же с согласия вельмож разделил свой трон с сыном своим Робертом. Архиепископ Адальберон оказал при этом некоторое сопротивление. Пришлось искать помощи в походе, который Гуго собирался предпринять против испанских сарацин; как, в самом деле, не обеспечить, на случай несчастья, мирную передачу короны? И Роберт был коронован в день рождества этого же самого года, но мы не знаем, был ли он помазан; обряд совершился в Орлеанском соборе. Отец и сын царствовали совместно, без раздела земли или функций, и жили в полном согласии до тех пор, пока Гуго не воспротивился браку сына с Бертой[54]. После смерти своего отца Роберт царствовал один около двадцати лет. После развода с Бертой его домашняя жизнь стала очень тревожной благодаря мрачной злобности его навой жены — Констанции. В эти жестокие времена мегеры были не редкостью, и эта мегера приводила домочадцев короля в ужас, производящий комическое впечатление. «Ах, разве можно не верить ей, когда она грозит злом», — писал Шартрский епископ Фульберт. Она потребовала коронования своего юного сына Гуго в, 1017 г., не обращая внимания на возражения сеньоров, которые объявили, что не видят от этого никакой пользы. Сделавшись королем, Гуго не вынес дурного обращения матери и убежал; он жил грабежом и умер восемнадцати лет от роду. Тогда Роберт созвал баронов и епископов, чтобы вручить корону своему второму сыну — Генриху; но Констанция стояла за третьего, своего любимца. Преемство в порядке старшинства не было еще тогда правилом[55]. Бароны и епископы были в затруднении: они предпочли бы, ро разным причинам, воздержаться. Им казалось дурным «при жизни отца избирать короля»… Могущественный герцог Аквитанский, не желая ссориться ни с королем, ни с королевой, остался дома. Епископ Фульберт явился в курию и говорил в пользу старшего сына: и Генрих спустя год был коронован в Реймсе; Фульберт не осмелился присутствовать при коронации из страха перед королевой Констанцией. Она преследовала молодого короля своей ненавистью. После смерти Роберта Благочестивого она пыталась его низложить. Вот тогда-то и увидели, что предварительное коронование обеспечивало порядок. Генриху I удалось удержаться, и он не преминул короновать своего молодого сына Филиппа в 1059 г.[56] Несмотря на волнения, которые после этого сопровождали почти каждое возведение на престол, соправительство обеспечило непрерывность династии.

Молодой король был сначала избран («désigné»), затем торжественно коронован в церкви. Мы видим в протоколе 1059 г., что после «исповедания», прочитанного Филиппом, которое мы привели выше, Реймский архиепископ изложил права своей церкви избирать и помазывать на царство короля. Затем отец дал свое согласие, и архиепископ провозгласил избрание при кликах присутствующих. Наконец, он приступил к посвящению[57].

Когда отец умирал, молодой король заставлял короновать себя вторично. Впрочем, принятие короны происходило каждый раз, когда король созывал торжественное собрание курии, Curia coronata, но помазание на царство производилось лишь один раз.

Так, коронование молодого «избранного» короля восстановило наследственность престола в пользу Капетингов: и в этом была их единственная политическая победа в течение XI в. Это было успехом одновременно и королевского рода и монархического принципа, так как те из епископов и баронов, которые не были в ссоре с королем, не осмеливались уклониться от участия в церемонии. На один день оживали времена, о которых говорили поэты, когда бароны стекались в «милую Францию» к императору.

VIII

Дзор

На практике не более, чем в теории, в повседневной жизни не более, чем в дни торжеств, первые Капетинги нисколько не стремились изменить каролингские традиции. Их двор представлял собой в уменьшенном и урезанном виде тот Дворец (Palais), идеальный порядок которого изобразил когда-то Гинкмар[58].

Жизнь короля продолжала быть кочевой, так как ему приходилось последовательно и не злоупотребляя использовать ресурсы своих доменов и своего «права постоя» (droit de gite). И он проживает в старинных каролингских дворцах, расположенных во Francia; он сооружает некоторые такие дворцы вновь: так, например, Роберт восстанавливает дворец в парижском cité. Но Париж еще не самый значительный из королевских городов. Главной резиденцией королей является Орлеан. Капетинги переезжают из одного дворца в другой, из одного аббатства в другое со всем своим «домом» («famille»), своими архивами, своей печатью; и там, где они живут, находите,» «двор» или курия — монархический центр; мы не решаемся сказать «монархическая администрация», так как дело идет пока лишь о зародыше ее.

Королева-супруга и королева-мать, политическую активность которых часто можно уловить, братья, сыновья короля — все они являются помощниками; правда, помощниками часто сварливыми, создающими беспорядок, тем более тягостный, что нет кадра служащих с четкой специализацией для выполнения всех необходимых функций. Мы имеем очень мало сведений о domestici, т. е., с одной стороны, о служителях, клерках, советниках, которые следуют за королем, и с другой стороны, о некоторых епископах и баронах, которые посещают двор и которых нередко удерживают там довольно долго, так как нельзя заставлять их совершать частые путешествия, слишком трудные и опасные; таким был Фульберт Шартрский, который даже из своей епископской резиденции посылал советы Роберту Благочестивому[59]. Среди этих domestici те, которых впоследствии будут называть сановниками короны (grands officiers de la couronne), не имеют еще определенного ранга. Когда они появлялись среди свидетельствующих грамоты, они были перемешаны там с баронами и епископами. Беспорядочность этих подписей является, по-видимому, отображением общей неопределенности и сбивчивости: как при дворе, так и в администрации домена каролингский порядок рушится, порядок капетингский еще не установился.

В дни больших праздников, и в некоторые другие, смотря по надобности, король созывает на собрание «генеральной курии» («cour générale») баронов и епископов из одной какой-нибудь области, а иногда и из всего королевства. Хотя мы и очень мало, знаем o placita и conventus X в., но можно думать, что и здесь не было еще никаких новшеств. Но генеральная курия Капетингов, в связи с ослаблением монархии, была еще более, чем генеральная курия Каролингов, далека от того понятия, которое у нас сложилось о политическом представительном собрании. Капетингское собрание не было представительным, потому что король созывал тех, кого он сам хочет; к тому же «оптиматы», жившие далеко, не так-то легко трогались с места. И крупные бароны, и даже епископы никогда не бывали в полном составе, даже в том случае, если собрание являлось особенно торжественным, например, по поводу помазания на царство. Собрание созывалось не для издания законов, так как тогда уже не существовало общих законов, применимых ко всему королевству. Оно собиралось также и не для того, чтобы добыть нужные королю деньги, так как налогов больше не существует и король довольствуется средствами, получаемыми из его домена и от регалии. Не собирается ли оно, по крайней мере, для того, чтобы помогать королю поддерживать мир и творить суд? Это именно и утверждает претенциозно теоретик Аббон. «Так как должность короля, — пишет он, — заключается в том, чтобы основательно знать дела всей страны, чтобы не оставить ни одной не обнаруженной несправедливости, то как он может справиться с таким делом иначе, как в согласии с епископами и первыми лицами в королевстве? Для того, чтобы он карал зло, они должны давать ему «помощь и совет»[60].

Этот знаменитый текст кажется нам, однако, не менее теоретическим и устарелым, чем тот, в котором Ришар изображает нам Гуго Капота, «издающим указы и устанавливающим законы, как это делает обыкновенно король. Бароны и епископы помогали, правда, королю производить суд по некоторым крупным делам, но когда какой-нибудь могущественный обвиняемый, вроде графа Анжуйского или графа Шартрского, — отказывался явиться на суд, король ничего не мог с ним поделать. К тому же, даже подчинившись вызову на суд и выслушав обвинительный приговор, можно было «удалиться из курии» и обратиться к оружию для защиты своего права. Король действительно станет верховным судьей лишь тогда, когда он будет в состоянии, опираясь на силу своего войска и на некоторую поддержку своих баронов, заставить приводить в исполнение приговоры своей курии, а пока, идет ли дело о каком-нибудь походе или о простой мере полицейского воздействия, он принужден прибегать к феодальной военной повинности, относительно которой его вассалы с ним торгуются и которую не всегда выполняют.

Генеральная курия созывалась при первых трех Капетингах также и для того, чтобы поддерживать их внешнюю политику, которая отличалась честолюбием[61]. Они, в самом деле, старались изображать из себя суверенов, обменивались посольствами с византийским императором и с королями Англии, обещали помочь христианам Испании. Генрих I вступил в брак с русской, с дочерью Великого князя Киевского. Его отец, Роберт Благочестивый, имел с императором Генрихом II Святым свидание, обставленное с большой пышностью и происходившее в Ивуа и Музоне с 6 по 11 августа 1023 г. при большом стечении епископов и знати; говорили о реформе церкви и об установлении среди христиан мира божьего. Но длительный союз с германскими императорами являлся пустой мечтой. Совсем не расположенные уступить Лотарингию, на которую возобновили притязания Капетинги XI в.[62], императоры требовали присоединения к своим владениям и остальной части этой «промежуточной области» («pays d'Entre-Deux»), которую создал Верденский договор. Со своей стороны, Роберт Благочестивый и его сын, Генрих I, время от времени инстинктивно вели политику экспансии на восток, опираясь в, этом на герцогов Лотарингских и на некоторых преданных своих вассалов. Роберт пытался мешать императорам в распространении их сюзеренной власти до самой Роны. Но, руководимая манией величия, политика Эда II, графа Блуа и Шартра, восставшего против короля Франции и затеявшего войну с императором Конрадом, привела к потере Бургундского королевства: от окрестностей Макона до самого Средиземного моря, от Аостской долины до Фореза, весь юго-восток Галлии вновь оказался связанным, правда, очень слабыми узами, с империей (1033–1034 гг.). Конрад, сделавшийся также королем Италии, положил основание германской гегемонии в Европе. Недостаток дисциплины у французских князей довел Капетингов до бессилия.

Таким образом, первые короли новой династии похожи, как две капли воды, на последних Каролингов[63]. Они очень высокого мнения о своей власти, полученной, как они верят, от бога. Далекие от того, чтобы довольствоваться скромной политикой людей, случайно пришедших к власти, они смотрели на себя, как на законных суверенов, преемников Карла Великого в западном королевстве. Первому из них, Гуго Капету, однако, трудно было держаться. С течением времени положение их становится все более и более угрожаемым в их собственном домене, где мелкие сеньоры начинают сооружать себе неприступные замки; а Роберт и Генрих I, вместо того чтобы сосредоточить свои силы на создании приспособленной к обстоятельствам администрации и маленького, но надежного войска, чтобы быть хозяевами у себя дома, растрачивают свою энергию на предприятия, которые им не по средствам.

Чтобы получить правильное понятие о королевской власти того времени, нужно представить себе, что высокое мнение, которое она, несмотря на свою слабость, сама имела о себе, лишь очень редко возбуждало чувство ирония у современников. При случае они пользуются слабостью королевской власти, но не относятся к ней с презрением. Мы уже говорили о том, каковы были религиозные и народные источники ее обаяния.

Но и сами бароны, лишь бы только королевская власть позволяла им себя эксплуатировать, признавали, что она является властью высшей, по своей природе иной, чем их собственная власть. Это очень отчетливо выступает в одном весьма любопытном документе, в письме, адресованном Шартрским графом Эдом II королю Роберту[64]. Король захотел отнять у него некоторые лены, Эд, не переставая в то же время защищаться с оружием в руках, написал Роберту протестующее письмо. Зачем король, не выслушав его, хочет отнять у него бенефиций, владение которым он признал сначала законным по праву наследования? А между тем Эд служил ему в его дворце, на войне и во время путешествия. Правда, он проявил некоторую горячность и совершил «несколько неприятных поступков», когда король вздумал лишать его владений. Но ведь это вполне естественно. И Эд, играя словом «честь» (honneur), которое в то время обозначало также группу значительных ленов, объявляет, что он не может жить обесчещенным. Он очень желает примириться с Робертом, так как хочет пользоваться его благосклонностью, и утверждает, что король последовал в данном случае «дурному совету»: «Этот раздор отнимает у тебя, государь, корень и плод твоего сана, я хочу сказать — справедливость и мир. Поэтому я прошу тебя и умоляю о милосердии, которое тебе свойственно… о позволении примириться с тобой при посредничестве либо твоих domestici, либо князей. Это послание, в одно и то же время смиренное и дерзкое, без сомнения, точно изображает чувства principes Galliae (князей Галлии) по отношению к первым королям Капетингам и то представление, которое они себе составили о Curia Regis (королевской курии).

В такое время, когда мысли государей и их советников недоставало одновременно и культуры и смелости, когда разум и простой здравый смысл помрачались буйностью страстей, а также воспоминанием об исчезнувшем прошлом, в такое время королям Франций очень трудно было найти подходящую политическую ориентацию. Даже тот престиж, которым они еще пользовались, ослеплял их. А между там вокруг них накоплялось все более и более опасностей. После смерти Генриха I к ним прибавилась еще новая. Великое событие 1066 г. изменило течение западной истории: герцог нормандский сделался королем Англии.

Глава вторая

Англо-Саксонская королевская власть. Герцогство Нормандское

I

Первоначальные социальные элементы Англии

К концу XIII в. во Франции Филиппа Красивого и в Англии Эдуарда I монархические учреждения, концепция королевской власти и практика ее проявят черты поразительного сходства между собой. Но это был лишь момент встречи: и до нее обе королевские власти шли путями, не параллельными между собой, и после нее они разойдутся. Глубоко скрытые причины этого можно понять только, изучив происхождение той и другой.

В XI в. и даже еще в XII королевство Франция, представляло собой лишь совокупность, почти теоретическую, независимых княжеств, окружавших королевский домен. Никто и не представлял себе, вплоть до царствования Филиппа-Августа, что капетингская монархия может сделаться оппрессивной. Символом взаимоотношений между теми, которые захватили остатки публичной власти, являлся феодальный оммаж, и этот режим граничил с анархией. Политического общества не существовало. А в Англии политическое общество образовывалось. Однако во избежание недоразумений уговоримся заранее: то, что английская знать ХIII в., сознательно положила начало парламентским вольностям, это неверно, на всем протяжении средних веков она была проникнута феодальным духом; неверно, к тому же, и то, что в XIII в., существовал парламент в современном смысле этого слова. Но был определенный общественный строй, были местные, очень древние ячейки, народные суды, привычка платить общий налог, было своего рода национальное единство, — и все это дало королевской власти средства очень рано создать государство, но это же создало и элементы сопротивления королевской власти. Вот почему и можно говорить о политическом обществе и искать его корней.

Чтобы это объяснить, нужно прежде всего: напомнить, что королевство Англия во времена англо-саксонских и нормандских королей было не больше, пожалуй, одной четверти современной Франции. В него не входили ни Ирландия, которая будет оставаться независимой вплоть до царствования Генриха II, ни Уэльс, завоеванный только Эдуардом I, ни Шотландия, присоединенная еще гораздо позднее, при вступлении на престол Иакова I. А на пространстве от Нортумберленда до Ламанша легче было возникнуть единству, чем от Фландрии до Пиренеев.

Много народов вторгалось один за другим в эту маленькую страну[65]. За доисторическим населением последовали кельты: гэлы и бретонцы. В продолжение почти четырех столетий Британию занимали римские легионы. Они покинули ее. окончательно в течение V в., оставляя свободное место для германского нашествия: вожди англо-саксонских отрядов основали маленькие королевства при обстоятельствах, которые, впрочем, недостаток текстов не позволяет установить; так что можно было говорить, что первая страница истории Англии была белой страницей[66]. Как бы то ни было, германизация страны свершилась, и она была возобновлена и, так сказать, освежена притоком датчан, норвежцев и даже шведов, начиная с VIII в.: скандинавские пираты колонизовали север и восток Англии, который был им уступлен Альфредом Великим (Уэдморский мир 878 г.), также как они колонизовали Нормандию, уступленную им Карлом Простоватым. В первой половине XI века датчане даже совсем завоевали Англию[67]. Наконец, в 1066 г. произошло последнее нашествие: нашествие нормандцев Вильгельма Завоевателя, к которым присоединилось много фламандцев, пикардийцев и бретонцев из Арморики.

Все вышеупомянутые этнические элементы находятся и во Франции, и они составили основу французского населения. Но способ и относительное значение нашествий были в обеих странах различны. Очень важным обстоятельством являлось то, что романизация, насколько только возможно, полная в Галлии, была слабой и поверхностной в Великобритании[68]. Надо особенно подчеркнуть значение этого основного контраста. Некоторые английские археологи, гордые находкой интересных остатков от римских времен, напрасно старались его оспаривать. Все крупные английские историки являются «германистами», и с полным основанием. «Романисты» ссылаются на развалины римских гробниц и нескольких сотен римских домов, найденные на английской равнине; они ссылаются на укрепления (стена Адриана), дороги, надписи[69]. Конечно, римские легионы и сопровождавшие их купцы не могли пробыть там три столетия, не оставив после себя каких-нибудь следов. Завоеватели не преминули принести с собой в эту отдаленную и туманную страну кое-какие латинские удобства, а жизнерадостность южного декоративного искусства облегчала их тоску по родине. Существовало даже несколько крупных поместий, устроенных на римский лад. Из Лондона, основание которого теряется во мраке докельтских времен, шли дороги, вдоль которых возникло несколько городов. Но римское владычество ограничивается равниной, на которой к тому же огромные пространства оставались невозделанными; да и самое владычество это имело почти исключительно военный характер. Надписи, за очень редкими исключениями, относятся к жизни легионов. Гробницы являются гробницами солдат, дороги — стратегическими дорогами, и торговля здесь развивалась для нужд интендантства. Дома, которые считают римскими, построены по доримскому плану. Наконец, а это — самое главное, великое латинское дело моральной и интеллектуальной цивилизации, которое преобразило Галлию, в Британии только подготовлялось. Бретонцы не научились латинскому языку, разве только в городах. Христианство было поверхностным до такой степени, что не устояло перед германскими нашествиями. За исключением некоторого прогресса в земледельческих приемах, сельский быт остался таким же, каким был до римского завоевания.

Кельтский элемент, следовательно, не был подавлен, как во Франции, и сохранил основное значение в социальной и политической истории страны. Римляне, без сомнения, не внесли никаких изменений в общинный строй кельтской деревни[70]. Насколько можно судить на основании позднейших уэльских законов, частная собственность развивалась у британцев очень медленно. С ней несовместимы были в полной мере экстенсивное земледелие, неудобные и дорогостоящие орудия. Земля периодически переделялась по жребию между членами товарищества, которое обрабатывало ее им же доставляемым огромным плугом, запряженным четырьмя или восемью быками. Первоначально это было товарищество клана, состоявшее из людей, которые считали себя происшедшими от общего предка[71]. Затем (когда именно — этого установить нельзя) клан уступил место договорной артели, имевшей свой устав, свои собрания, избиравшей своих должностных лиц. Римское понятие civitas не привилось в Великобритании или во всяком случае оно не вытеснило духа сельской кооперации. Эта организация местной жизни, какой бы элементарной она ни была в англо-саксонскую эпоху (как это думают), представляла собой явление, имевшее большое значение и оказавшееся отдаленным и основным источником английской политической системы[72].

Нашествия англосаксов были, без сомнения, довольно жестокими. Большое количество британцев было оттеснено в Уэльс, Корнуоль и в Арморику. Но много их осталось и в Англии, и союзы завоевателей с бретонскими женщинами обеспечили устойчивость кельтского элемента и сельской общины[73].

Англо-саксонское общество, начиная с VII в., известно нам по замечательной серии законодательных текстов на народном языке, истолкованных благодаря английским и немецким ученым, а также по латинским грамотам и дарениям в пользу церкви[74]. Эти тексты не вполне рассеивают мрак, но, благодаря их непрерывности, можно проследить очень сложную эволюцию. Англо-саксонское общество подверглось глубоким изменениям на протяжении веков. Нам достаточно здесь, в самом начале его истории, выделить одну бросающуюся в глаза и устойчивую черту: существование, кроме рабов, значительного класса свободных людей, бывших одновременно и земледельцами и воинами. Они овладели старыми британскими деревнями, усвоили коллективные приемы и порядки, и часто они образуют свободные общины, которые не признают над собой никакого сеньора. Еще в эпоху, когда Вильгельм Завоеватель распорядился составить Domesday-Book, оставались общины такого рода. Даже на землях, подпавших под власть сеньора, старинная кельтская сельская агломерация оставалась основной социальной клеточкой. Города не имеют значения и населены, главным образом, земледельцам и. Именно деревня, township, служит ячейкой для прихода, когда Англия становится христианской, и она же является юридической и фискальной единицей, когда организуется государство. К ней обращаются с требованием выслать представителей, когда нужно произвести какое-нибудь расследование; и она посылает тогда своего священника, бейлифа (старосту) и четырех уважаемых людей[75].

Представители township появлялись в судебных собраниях сотни и графства. Сотня (hundred), которую можно найти во всех учреждениях германского происхождения (это тацитовский pagas), представляет собой судебный округ; раз в четыре недели в ней устраивается суд для преследования воров[76]. Образование сеньориальных судов и организация королевских трибуналов ослабляют ее значение, но германская сотня, очень быстро исчезнувшая в Галлии, в Англии сохранилась еще и в наше время, по крайней мерз в качестве географического района[77]; и после нормандского завоевания мы находим судебное собрание сотни вообще преобразовавшимся в суд сеньориальный. Сотня, как и township, является одним из источников местной политической жизни в Англии. Shire[78] («шайр»), который нормандцы станут называть «графством», представляет собой территориальную единицу более крупную. Мы находим его в очень давние времена в одном из англо-саксонских королевств, в Уэссексе; мало-помалу это учреждение, полезное для монархической власти, распространилось во всех остальных королевствах, и образовалось тридцать девять графств, которые существуют и до сих пор. Два раза в год устраивались собрания графства для судебных дел.

Развитая местная жизнь не помешала единству. Английское государство уже существовало в тот момент, когда Вильгельм Завоеватель явился со своими воинами. Властолюбие и энергия некоторых англо-саксонских вождей, в особенности упорная воля духовенства, создали Англию.

Когда германцы наводнили Галлию, они нашли там могущественных епископов, из которых некоторым предстояло сделаться князьями, с титулом графа или герцога. Ничего подобного не было в Британии, когда они туда пришли: христианская церковь, какою ее описал Гильдас около середины VI в., находилась в самом плачевном состоянии. Бретонцы, вернувшиеся большей частью в язычество, и англо-саксы были обращены в христианство очень поздно, начиная лишь с 597 г. (проповедь Августина). В конце VII в. (669–690 гг.) один грек из Азии, Tарсский архиепископ Феодор, получил от папы поручение организовать новую церковь. Этот замечательный человек создал духовное единство в Англии в такие времена, когда она была разделена на несколько враждующих между собой королевств. Он вновь переделил ее на епархии и дал примат архиепископству Кентерберийскому. Он предписал регулярный созыв соборов, и с тех пор, кроме соборов окружных, стали собираться близ Лондона почти регулярно каждый год сессии, на которые съезжались все епископы. Церковь стала действительно национальной. Она дала народу одну и ту же религиозную традицию, одну и ту же цивилизацию интеллектуальную и художественную. Архиепископ Кентерберийский мог происходить из Уэссекса или из Мерсии. Клирик из Кента делался епископом Восточной Англии.

[50] CXI, кн. IV, гл. XI, стр. 132.

[51] CCLXXX, стр. 357 и сл.; DCLXIII, стр. 35 и сл.

[52] См. теории Аббона де Флери о всемогуществе избранного короля в его Collectio canonum, посвященной королям Гуго и Роберту: I, стр. 478–480.

[53] CDXXXI, сто. 108–109.

[54] DXXI, стр. 40, 49, 141–142; CDXXXI, стр. 216, 241–242; CСCLV стр. 290 и сл.

[55] С XII в. оно стало бесспорным.

[56] DXXI, стр. 71–83; CDXL, I, стр. 79–81; DCIX, стр. 45 и сл.

[57] CCXCII, стр. 2–4.

[58] Для всего нижеследующего см. CDXXXII; DXXI, кн. II, гл. IV; CDXL, т. I; CDLXXXVI, гл. III.

[59] XLIV, стр. 454, 457–460, 470 и т. д.

[60] I, стр. 478.

[61] DXXI, кн. III, гл. V; CDXL, II, стр. 215–241; CLXXXIII, стр. 19 и сл.; CCIV, стр. 13 и сл.; DXXXVIII, ч. 1-я, гл. от III до V.

[62] В предупреждение какого бы то ни было преувеличения в этом отношении см. DCLXXXIII, стр. 21–22.

[63] CDXL, т. I, стр. 37–90, т. II, стр. 205–206, 252–253; CCCXXXIV, IV, стр. 103–107.

[64] СССХIII, стр. 287 и cл.; ср. DXXI, стр. 239–243; СDХХХII, прил. XI; CDXXXIII, стр. 163–164.

[65] См. в особенности CLXI; DLXIII. Для общей истории Англии до нормандского завоевания можно рекомендовать краткое изложение в CCCLIX и в С.М.Н., т. I–III.

[66] CCXVII, стр. 1 и сл.; CDXXXV, стр. 19; CDXXX.

[67] Мы не будем здесь говорить о скандинавской оккупации, интересной с юридической точки зрения. См. DCLVIII, стр. 4–11, и уточнение вопроса DCXV, стр. 173–177.

[68] Вопрос этот возбуждает еще очень много споров. См. DVIII, стр. 321–326; F. J. Haverfield (CCCLIV; CCCLIII, стр. 265 и сл., и т. д.) преувеличивает римское влияние; ср. СССХХ, стр. 1 и сл., в особенности DCLIX, кн. 1, гл. II.

[69] О современном состоянии раскопок см. CCXV (где дается и библиография); ср. ССХХ, ч. 3, гл. X.

[70] Странная теория Seebohm'a (DCIV, гл. X) теперь уже не в ходу.

[71] Право и цивилизация самих англо-саксов проникнуты духом клана, родства, мало благоприятствующим развитию королевской власти; следы этого сохранились даже после нормандского завоевания. См. DCV, в особенности стр. 508.

[72] DCLIX, кн. I и II, стр. 365; ср. оговорки Maitland'a, CDLIV, стр. 20, 21.

[73] DCVIII, стр. 376; DLXIII, стр. 108–110.

[74] LXXIV; CCXXXV, стр. 418 и cл.; Gross, Sources and Literature of English History, изд. 2-e, 1915 r., § 36–37.

[75] DCLVIII, стр. 390 и сл.; CBLIV, стр. 340–350; замечания Stubs'а (DCXXVH, I, стр. 97 и сл., 105, 111 и сл.) сохранили еще свое значение.

[76] DCXXVIII, I, стр. 118 и сл.; DCLVIII, стр. 96-107; ср. CCXVIII, стр. 239–248.

[77] Англия делится на 729 hundreds или (в областях колонизованных скандинавами) wapentakes. См. таблицу в DCXXVII, I, стр. 123.

[78] DCXXVII, I, стр. 129 и сл.; DCLVIII, стр. 90–96; CCXVIII, гл. VIII.