Тополиный пух: Послевоенная повесть: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Сережа оживился.

— Ну, не в таком смысле хулиганили, — снова поправился художник, — но родителям все-таки досаждали. — Павел Андреевич задумался. — Я вот всю жизнь не могу себе простить, что мать иногда из-за меня плакала. Сорви голова я был, Сережа, в детстве. А вот как умерла она… Мне тогда столько же, сколько тебе, лет было.

Он снова задумался.

— Итак, победить фашистов во время войны помогали все… — повторил Павел Андреевич. — Представь себе, Сережа, деревню, которую заняли немцы. Они находятся в ней уже несколько месяцев, но неспокойно им там — вокруг партизаны, которые нападают на них, убивают солдат, офицеров. Рядом с деревней леса. В них-то и действует партизанский отряд. В деревне живет один мальчик, подросток. Зовут его… Впрочем, неважно, как его зовут — важно, что он есть.

Павел Андреевич подумал, что, может быть, все-таки лучше назвать Сережке имя, но потом решил, что не нужно — увидел, что он и так верит.

— У этого мальчика отец на фронте, а он здесь со своей матерью на оккупированной территории. Однажды, когда партизаны спрятали в сарае недалеко от деревни своего раненого товарища, они дали этому мальчику задание связаться с ним…

— Стойте! — внезапно остановил его Сережка. — Это же было в нашей деревне! Вы же рассказываете о Шурке, Васяткином сыне! — добавил он уже громче и уставился на художника.

— Да, это Шурка, — сказал тихо Павел Андреевич. — И он очень похож на тебя… Так говорил мне его отец, Василий Савельевич…

— Их всех поп предал, — сообщил Сережка.

— Поп?

— Да… Бабушка рассказывала… Поп и его дочь…

Художник помолчал. Нахмурился. Прошел от окна и обратно. Потом, остановившись, сказал:

— Мало ли что она рассказывала, Сережа. Но поп и его дочь не предавали…

Случайная встреча с Сережкой в деревне укрепила в художнике желание писать свою «Военную картину», как он ее называл. «Ведь он тоже из Никольского! — подумал тогда Павел Андреевич. — И похож на Шурку…»

Уже встретив Сережку в Москве, Павел Андреевич понял, что не ошибся. «Такой! Такой, как он, и должен быть мальчик на картине!» — убеждал себя художник, вспоминая историю, которую узнал в самом конце войны в маленькой, немецкой больнице.

…Они вошли в полуразрушенный город, покрытый гарью и копотью. Там даже дышать было трудно. Расположились недалеко от трехэтажного дома, стекла в котором были разбиты, и белые занавески развевались под ветром, как флаги капитуляции. Однако чувствовалось, что в доме было много народу. Получив приказ узнать, что там, он с несколькими бойцами отправился в дом. Оказалось, это была больница, обыкновенная городская больница. И как только немцы могли в таком незащищенном месте оставить больных при штурме города, тем более что там даже было детское отделение?

Собрав оставшийся персонал, Павел Андреевич объявил, что все врачи и медсестры могут продолжать работу, и пошел по больнице. Пожилой немец, заместитель главного врача, как он представился, сопровождал его.

Войдя в первую же палату, Павел Андреевич оторопел. Палатой эту серую комнату с высоким потолком назвать было нельзя. Это скорее была солдатская казарма, в которой только что закончилась перестрелка. Везде была грязь. На полу валялись одеяла, подушки, битые стекла. Некоторые кровати были перевернуты, тумбочки сдвинуты. А вообще беспорядок был несусветный, глаз даже не сразу различил живые лица больных. Появление советских вызвало в палате движение, в котором легко угадывалось беспокойство. Павел Андреевич впервые, пожалуй, почувствовал тогда в немцах людей, которых надо пожалеть, успокоить.

— Гражданин лейтенант, — внезапно окликнул его женский голос.

Он обернулся и увидел исхудалое лицо, закрытое до подбородка солдатской шинелью.

— Гражданин лейтенант, — повторила женщина. — Простите, что я не называю, как это у вас полагается, «товарищ лейтенант». Но ведь вы можете обидеться, если к вам так тут кто-то обратится из здешних.

Она говорила на чистом русском языке.

— Вы русская? — не удержался он от вопроса.

— Да.

— Как вас зовут?

— Ольга.

— Что с вами?

— Плохо…

Кровать стояла у самого окна, и набежавший ветер заиграл ее волосами, накрыл прядью глаз. Она не пошевелилась, чтобы поправить. Он приказал вынести ее из палаты и поместить в какую-нибудь отдельную комнату.

Пока солдаты выполняли приказание, переводчик переводил его вопросы: