Сборник "Лучшее избранное". Компиляция. Книги 1-8: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

«Валерьян Вениами… — склонился на другом краю стола к директору раскрасневшийся Ястребов, — а помните, как вы меня с кабелем завернули? Как мне было стыдно, ой-ой! С тех пор, не поверите, гвоздя ржавого не тронул». — «Что ж, это хорошо», — похвалил его раскрасневшийся Пец. «Валерьян Вениами… — наклонился еще ближе механик. — Хоть вы мне скажите: что там такое наверху? Александра Иваныча спросил, так он какую-то, я извиняюсь, несуразицу сплел: звезды, говорит, Галатики…» — «Отчего несуразицу? Он правильно сказал». Ястребов отодвинулся и очень выразительно обиделся: «Нет, ну, может, мне нельзя-а!? Так прямо и скажите: секретно, мол. Я человек меленький, делаю, что велят. А зачем насмешки строить!?» Валерьян Вениаминович принялся доходчиво объяснять, что в ядре Шара именно Галактики и звезды — как в обычном небе. Герман Иванович выслушал с недоверчивой улыбкой, спросил: «Ну, а это зачем?» — «То есть как зачем?» — опешил Пец. «Ну, ускорение времени и большие пространства в малых объемах — это я понимаю: работы всякие можно быстро делать, много площадей, места… А звезды и Галактики — их-то зачем?…» Из дальнейшего разговора выяснилось, что славный механик и бригадир был искренне уверен, что Шар не стихийное явление, а дело рук человеческих. Оказывается, среди работников башни эта версия популярна, расходились только в месте и характере предприятия, выпускающего Шары: одни утверждали, что это опытный завод в Казахстане, другие — что СКБ в Мытищах под Москвой.

А потом разогретые эмоции перестали вмещаться в слова, потребовали песни. Для начала грянули могучими (как казалось) и очень музыкальными (как казалось) голосами «Гей, у поли там женци жнуть…». Ревели, заглушая оркестр, который наигрывал для танцующих, про казацкую вольницу, про гетмана Дорошенко, что едет впереди, и про бесшабашного Сагайдачного, «що проминяв жинку на тютюн та люльку — необачный!»

«Мэ-ни з жинкой нэ возыться», — вел баритоном Корнев.

— «…мээ-нии з жинкой нэ возыться-аа!» — ревели все.

И все, даже смирный многосемейный Толюня, были сейчас убежденные холостяки, гуляки, сорвиголовы; и дымилась туманом вечерняя степь, загорались над ней, над буйными казацкими головами звезды — звезды, которые из века в век светят беспокойным людям.

Подошел администратор, дико извиняясь, предложил либо прекратить пение, либо уйти. «А то интуристы нервничают».

— А, мать их, ваших интуристов, — поднялся первым Корнев. — Пошли, ребята, на воздух.

…Они шли парком, по набережной Катагани: Корнев (баритон) и Витя Буров (молодой сексуальный бас) посередине, Любарский со сбитым набок галстуком и Васюк возле них, Пец и Ястребов по краям. На воздухе всех почему-то потянуло на студенческие песни: «Если б был я турецкий султан…», «Четыре зуба», о том, «что весной студенту не положено о глазах любимой вспоминать». А был как раз конец мая, время любви и экзаменов; под деревьями смутно маячили пары. И они чувствовали себя студентами, сдавшими экзамен.

Ах, вы, грусть моя, студенческие песни! Давно я вас не пел, давно я вас не слышал. Видимо, вытеснили, задавили вас шлягеры развлекательной индустрии. Наверное, и вправду вы не дотягивали в сравнении с ними до мировых стандартов — ни в ритмах, ни в оркестровке, ни в мелодиях: вас сочиняли наспех перед зачетами и исполняли натощак перед стипендией. Но все-таки — ведь было что-то в вас, песни мои, было, раз память о вас до сих пор томит сердце! Где ты, лефортовское общежитие, шестой этаж, бутылка наидешевейшего вина на фанерном столе, влажная ночь и вопли из корпуса напротив: «Да угомонитесь же вы, наконец, черти!..» Где ты, молодость?

Вот и Валерьяна Вениаминовича сейчас размягчили воспоминания о его студенческой поре. Жаль только, песни тогда пели иные, эти, поздние, их и не знают — ни «Гаудеамус игитур», ни «Сергей-поп»… А те, что они поют, не знал он. («У меня для этой самой штуки-штуки-штуки, — залихватски выводил Корнев, — есть своя законная жена».) Васюк, Буров и даже старый хрен Дормидонтыч — все подхватывали, бойко вторили… А Пец, не зная ни слов, ни мотива, маялся. Он подмугыкивал, подхватывал обрывки припева — но это было не то. Душа томилась, душа рвалась в песню, душа хотела молодости!

завел новую Корнев. («Ага, — воспрянул Валерьян Вениаминович, — эту я слышал, помню. Про папашу там…»)

голосили все, и Пец начал неуверенно подтягивать.

вел дальше Александр Иванович («Вот оно, ага, вот!» — радостно затрепетало в душе Пеца.)

И тут Валерьян Вениаминович хватил в полную силу медвежьим голосом:

И несмотря на то, что дальше шли замечательные, свидетельствующие об интернациональных чувствах безымянного автора песни слова «любил папаша сыр голландский „Московской“ водкой запивать», — дальше уже не пели. Васюк-Басистов и Ястребов, отвернувшись (все-таки директор, неудобно), держались друг за друга, содрогались и только что не рыдали от хохота. Любарский аплодировал, кричал: «Браво, фора, бис!» Корнев висел на Бурове, глядел на Валерьяна Вениаминовича счастливыми глазами, просил, стонал:

— Папа Пец, еще… еще разок, а?

— Ну, чего вы, чего? — озадаченно бормотал тот.

— Теперь я понял, почему он так взъелся на буровский преобразователь! — радостно орал астрофизик. — Вам же медведь на ухо наступил. Валерьян Вениаминыч, милый!

— Прямо уж и медведь…

Потом они спорили, пререкались. «Нет, но зачем это, зачем?» — кричал Герман Иванович. «А эти — зачем?» — возглашал в ответ Любарский, указывая на звезды над головой. «Эти понятно, природа. А вот в Шаре зачем?…»

— Валерьян Вениаминович, — доказывал Пецу Буров, — а этот способ стоит применить и к обычной вселенной. Ведь если в ней есть области с НПВ…

— О, нет, майн либер Витя, — ответствовал тот, — мало областей с НПВ, надо иметь сильный барьер, где возникает электрическое поле от этого… от знаменателя. В нашей маленькой Галактике Млечный Путь… ин унзере кляйнхен МильквегГалактик диезе нихт геен… это не пойдет, — Валерьян Вениаминович неожиданно для себя перешел на плохой немецкий и обращался не к Бурову, а к шедшему слева Корневу. — Диезе нихт геен!..

— Папа Пец, — отозвался тот, — ты меня уважаешь? Дай я тебя поцелую!

— Нет, но зачем!?.

— «Кому повем печаль свою?…»

Тянуло холодом от реки. Светили звезды. Где-то содрогалась в родовых схватках материя, мелькали эпохи и миры. Они шагали, смеялись, пели, спорили — люди, сделавшие дело, — и Вселенная салютовала им Галактиками.

Глава 18. Отчаяние Толюни

Хроника шара.

1) На место Зискинда (и по его рекомендации) был принят заслуженный строитель, действительный член Академии строительства и архитектуры, автор проектов многих административных зданий, лауреат и прочая-прочая Адольф Карлович Гутенмахер. Деятельность свою он начал с того, что отселил из смежных с кабинетами директора и главного инженера комнат наладчиков радиоаппаратуры из команды Терещенко, а на освободившейся площади создал роскошные туалетные комнаты с ваннами. За одну земную ночь, в порядке сюрприза. Когда же озадаченные руководители, явившись на следующее утро, заметили ему, что это он, пожалуй, перебрал, Адольф Карлович лирически склонил к правому плечу красивую седую, с усами и бородой «а ля Ришелье», голову:

— Ах, Валерьян Вениаминович и Александр Иванович! Вы по малости своего руководящего стажа и не представляете, насколько выигрывает авторитет руководителя от того, что подчиненные не видят его у писсуара или, боже упаси, со спущенными ниже коленей штанами. Даже не говоря о быдловатых номенклатурниках, от земли, от гущи, кои без этого и без персональных машин, в принципе, неотличимы от дворника Васи, — но и людям высокого полета: академикам, научным руководителям — тоже надо немного корчить из себя небожителей…