— Здесь нам не дадут потолковать. Пойдемте, Иван Гаврилович, ко мне — это рядом. Заодно посмотрите, как я живу.
Они поднялись на берег и пошли в поселок энергетиков.
Разговор с Хоробрых вызвал в памяти Федора знойное, грозовое лето, клубящееся черно-фиолетовое небо, расколотое яростными стрелами молний и под грохот громов падающее на землю…
Теперь при воспоминании о Светлане Федор уже не испытывал ни отчаяния, ни боли, было чувство преклонения перед нею за дарованную радость, чувство, окрашенное легкой, светлой печалью и сожалением, что ни один миг пережитого нельзя возвратить. Но все равно Федору было легче жить уже оттого, что где-то в мире была женщина с нимбом зажженных солнцем волос и дремотно-томными глазами.
От Ивана Гавриловича Федор узнал, что через год после Усть-Ковды Светлана Сергеевна познакомилась с офицером-подводником, который участвовал в первом плавании атомной подводной лодки под арктическими льдами. Лодка всплыла на Северном полюсе, экипаж водрузил на нем советский флаг. Офицеру было присвоено звание Героя Советского Союза. Из Москвы, где он получал награду, офицер заехал к родным в Красноярск.
Вскоре у моряка и Светланы состоялась свадьба, и они улетели на Северный флот, где служил моряк-подводник.
Федор был рад за Светлану: этот моряк, видно, умный и смелый человек, если понял, какая замечательная женщина Светлана, и без проволочек увез ее с собой.
По дороге Федор рассказывал, что живет в новом доме. Правда, пока на двоих с братом Алексеем одна комната, но к осени получит трехкомнатную квартиру — тогда заберет к себе всех из Улянтаха.
— Вот в этом доме будет моя квартира! — указал он на коробку дома-башни, выведенную до девятого этажа. — Обязательно прошу на новоселье! Пятый этаж, квартира двадцать третья!
Федор обратил внимание Хоробрых на большое здание без окон, мимо которого они проходили:
— Это киноконцертный зал на тысячу мест. Все по последнему слову техники: кондиционирование, радиофикация, поворотная сцена и так далее. Зайдемте, Иван Гаврилович, взгляните, как он выглядит изнутри.
По широкой парадной лестнице Федор и Хоробрых поднялись в фойе. На высоких лесах работали штукатуры, отделывавшие потолок. Сквозь застекленную стену помещение заливал теплый солнечный свет. Пахло сосновыми досками, известковым раствором, олифой.
Вошли в зрительный зал, освещенный слепящими бело-голубыми ртутными лампами. В огромном пустом помещении гулко раздавались голоса рабочих, устилавших наклонно уходящий к сцене пол рулонами коричневого пластика. Тут пахло горячим битумом и нитроэмалью.
Хоробрых с волнением оглядывал поражающий громадными размерами зал, темный проем сцены, уступами спускающиеся балконы. Он больше двадцати лет не выезжал из Сибири, не был в театре, не слышал симфонического оркестра… Не верилось, что в таежной глуши возник этот великолепный дворец. Теперь здесь можно будет увидеть и спектакли, и послушать музыку… Как будет рада Ольга… Ему до сих пор не давало покоя чувство вины перед нею: ведь ради него она оставила Москву, консерваторию…
Из боковой двери появился Никита Ромоданов с двумя неизвестными Федору людьми. Они подошли к Федору и Хоробрых, познакомились. Спутниками Никиты оказались молодой выпускник суриковского института Вострухов и его помощник, приехавшие из Москвы.
Федор насмешливо подмигнул Никите: не ругает ли он его за то, что затащил в Сибирь?
Никита, светловолосый крепыш, тоже с улыбкой на широком, добром лице ответил, что он в восторге от всего, что ему приходится делать. Ответственная, самостоятельная, захватывающая работа архитектора целого города, причем совершенно нового города! Он только здесь понял, что значит быть архитектором.
Он признательно обнял Федора:
— Если бы не ты, чертушка, я никогда не решился бы так круто повернуть свою жизнь!
— Когда заканчиваете? — спросил его Федор.
— Годовщину Октябрьской революции будем отмечать в новом зале!
— А мы к этому времени должны пустить первый агрегат!
— Вот видишь, у нас будет двойной праздник! — улыбнулся Никита.
Все вышли в фойе, и Никита с гордостью сказал, что он добился у начальника строительства денег для его оформления.
— Это любопытно! — заинтересовался Хоробрых. — Как же вы предполагаете это сделать?
Вострухов, худощавый, в очках, с длинным острым носом и хохолком темных волос на затылке, чем-то похожий на усердного дятла молодой человек, достал из большой папки два картона — эскизы росписей — и стал объяснять. Слева от входа в зал будет изображен отряд казаков-первопроходцев, на карбасах преодолевающий порог Черторой на Студеной.
Хоробрых внимательно рассмотрел эскиз и сказал Вострухову:
— Тут у вас неточно изображен карбас — это не семнадцатый век, а уже девятнадцатый. Приходите ко мне, я покажу вам рисунки тесовых ладей, кочей и шитиков того времени.
— Спасибо, Иван Гаврилович. Непременно воспользуюсь вашей любезностью, — поблагодарил Вострухов.
Справа художник намечал изобразить Студеную сегодня: плотину, здание ГЭС, Сибирское море, за ним новый город, а на переднем плане по взлобку поднимается группа людей — строителей гидростанции. Это будет групповой портрет передовиков строительства. Список уже утвержден парткомом.