— А я и не знал, что ты обращалась в Уэйкфилд! — сказал Джим.
Фейт стрельнула глазами в сторону Джима, потом в сторону его матери и ничего не сказала.
Пока мать готовила обед, Джим повел Фейт в сарай и показал ей свое письмо из Уэйкфилдского университета.
— Ну и что мы будем делать? — растерянно спросил он, тяжело вздохнув.
— По-моему, нам не следует учиться в Уэйкфилде... — достаточно твердым тоном сказала Фейт.
— Тогда зачем же ты писала туда?
— А зачем ты писал туда?
Он молчал. Фейт покачала головой.
— Нет, нет и нет. Там слишком опасно учиться...
— Но ведь ты скучаешь по... по ощущениям... Я ведь прав?
Она нервно облизала губы и медленно кивнула.
Джим взял ее прямо там, на занозистых досках пола, грубо, бесцеремонно.
От сотрясения с полки упал садовый совок и острым краем рассек ей лоб. Это было замечательно. Именно то, что нужно. Фейт схватила совок и с силой шлепнула им по ягодицам Джима.
После, запыхавшиеся, усталые, довольные, с кровоточащими ранками по всему телу, они лежали на полу и приходили в себя.
— Мы заражены, — констатировал Джим.
— Да. Но мы справимся с этой заразой.
— Как?
— Поступим в другой университет. Не в Уэйкфилдский.
— Ты думаешь, у нас хватит сил?..
Фейт решительно кивнула. Потом встала, взяла положительный ответ из Уэйкфилда и многозначительно сказала:
— А это мы все-таки сохраним.
Да! Это замечательная мысль и не противоречит совести. Джим довольно улыбнулся, взял из рук Фейт конверт и ласково погладил его.
— Джи-им! Фейт! — раздался голос матери из дома. — Обед готов!
— Мы будем через пару минут! — крикнул Джим. Он спрятал письмо на той же полке. А затем снова потянул Фейт на пол, стал больно шлепать ее по груди. Она схватила его член и начала тискать его и царапать ногтями, так что выступила кровь... Им было хорошо вместе.
Бентли Литтл
Хранилище
Пролог
«Кадиллак Десото» ехал по ухабистой грунтовой дороге, которая петляла между невысокими голыми холмами, обозначавшими конец техасских равнин. Машину сопровождало облако пыли – не просто следуя за ней, а обволакивая ее, однако пыль была предпочтительнее духоты, и стекла оставались опущенными.
Медовый месяц продолжался всего третий день, и хотя Нэнси не хотела признаваться себе в этом, но им с Полом, похоже, уже нечего было сказать друг другу.
Они ни словом не обмолвились с самого Хьюстона, если не считать просьб передать карту, с которыми Пол изредка обращался к Нэнси, и хотя та лихорадочно пыталась придумать, о чем можно было бы поговорить, любой темы хватило бы лишь на несколько минут. Нэнси решила приберечь их для ужина в Эль-Пасо.
Она постоянно обмахивалась сложенной картой. Невыносимая жара угнетала. В такое пекло Нэнси просто физически не могла ни о чем думать. Никогда в жизни ей еще не было так жарко и неуютно. Она с радостью сняла бы блузку и лифчик. Тот Пол, каким он был прежде, только рад был бы этому. Именно такой безумной спонтанности и должны предаваться новобрачные – тем безрассудным чудачествам, которые делают медовый месяц памятным, чтобы по прошествии многих лет можно было со смехом оглядываться на него. Все равно никто ее не увидит – вот уже два часа им не встретилась ни одна машина. И все же, даже не спрашивая у Пола, Нэнси чувствовала, что он ее не одобрит.