Услышав ответ, Генерал, знающий каждую пядь Земли Обетованной, которая вся его дом, задает следующий вопрос, специфический для этой местности и приятный радисту. Парень смотрит ему в глаза и, все еще взволнованный, начинает успокаиваться. Генерал, который никогда не испытывает сожалений после боев, сейчас, в воздухе, чувствует необычный укол совести.
Ему совестно, что ему в удовольствие и в отдых этот парящий полет, который радист, очевидно, едва выносит.
— Знаешь что, — говорит Генерал, надеясь поправить дело. — Хорошо бы сейчас послушать песню.
— Я не умею петь, — говорит радист. — Если это приказ, тогда, конечно…
— Нет-нет.
Генерал шевелит рукой, напрягает плечо, поворачивается к парню. Он делает это так, как перекатываются на бок в постели, чтобы, опершись на локоть, поговорить с любимым человеком.
В этом положении, паря в воздухе, Генерал изображает пальцами, что крутит ручки.
— Радио, — говорит он. — Попробуй поймать станцию.
— Это армейская рация, — говорит парень. — Не получится.
— Ну что ты, ну что ты, — говорит Генерал. — Это звучит пораженчески. Так не должен отвечать солдат, настроенный на победу. Почему не попытаться? Как ты можешь знать, если не попробовал? — Радист колеблется, и Генерал гнет свое: — Давай, давай, покрути там что-нибудь. Вон за то колесико сбоку возьмись, ты все время его вертел.
Парень перемещает рацию со спины на грудь, аккуратно, боясь уронить. Поворачивает ручки, настраивает, а потом держит трубку так, чтобы обоим было слышно. Из нее звучит музыка. Арабская музыка. Это Умм Кульсум, легендарная певица, до того знаменитая, что обоим летящим израильтянам знакома баллада, которую они слышат. Песня настолько известная, что даже евреи не могут ее не знать.
— Мы очень далеко на юге, — говорит радист извиняющимся тоном.
— Ничего, ничего. — Генерал наклоняет голову, приближает ухо к источнику звука. — Милая песня. Давай послушаем.
Так они и летят вдвоем под это печальное пение, под проникновенное пение на арабском.
2002. Париж
Ему не следовало опять приходить в тот ресторан в надежде на встречу с ней. Ни первый раз, ни все последующие. Но он возвращался и возвращался, хотя официантка больше не появлялась. Как и тот жуткий, угрожающего вида официант-гугенот, чье исчезновение Z воспринял как добрый знак.
Он говорил себе, что приходит не из-за нее. Его гонит через реку всего лишь тоска по баклажанному салату и маковому пирогу. Ради этих трапез он подставляется, покидает квартиру, где прячется, взяв отпуск по семейным обстоятельствам, но никуда пока еще не поехав, — прячется, использовав ожидавший своего часа предлог, запасной вариант, дававший Z возможность в случае чего с согласия куратора унести ноги. Начальник предложил ему уйти в отпуск сразу, и Z согласился: лучше уж так, чем вести диковинную жизнь, приходя в офис как ни в чем не бывало и чувствуя скрытую угрозу в обманчиво нормальном отношении коллег. Ему чашку чая там страшно было выпить, в туалет выйти или на лестницу, оказаться вне поля зрения тех многих сослуживцев, что понятия не имели, чем на самом деле занимается его мини-подразделение компании.
В поисках лучшего выхода Z перебирал все альтернативные схемы, какие приходили на ум, от отчаянного броска в американское посольство до пластической хирургии и имитации собственной смерти. Но он знал, как работают его преследователи, ведь он сам работал на них. Это и теория хаоса, и теория игр, и методы психологической войны, и лучшая разведка и контрразведка — все вместе. Он строил замысел, а затем препарировал его, отматывал назад, устраивал детальный разбор своего поведения в свете их поведения, а затем, вновь проталкиваясь вперед, определял шаги, необходимые, чтобы, имея в виду их реакцию на его реакцию на их реакцию, выйти из этой переделки. Он не мог найти ничего лучшего, чем первоначальный план, уже, впрочем, нарушенный: лететь домой заботиться о больной умирающей матери, которая на самом деле совершенно здорова.
Он знал, что сходит с ума. Его, словно узника в камере, стремительно доводило до помешательства безжалостное кружение его собственных кошмарных мыслей. Лучшее сравнение, какое ему, занятому изучением своей комнаты, приходило на ум, было порождено стенами его первого жилья в Иерусалиме — комнаты, которую он делил с Йоэлем, тоже студентом Еврейского университета. В дождливый сезон там становилось сперва очень холодно, а затем и очень сыро, и в конце концов дожди и ветер делали свое дело: стены покрывались каплями, мокли и не высыхали, внутри делались такими же, как снаружи. Доходило до того, что можно было рукой собирать с них воду.
Всюду, где формировалась капелька, вскоре возникал маленький цветок черной плесени, и в первой половине зимы эти цветки распускались, ширились и соединялись, пока к середине сезона вся стена не становилась черной.
То же самое, Z понимал, происходило сейчас у него в голове. Каждый день тревоги, каждый день ожидания чего-то неизвестного и непостижимого ощутимо менял характер его мыслей, дурные идеи набухали каплями и начинали блестеть. Он чувствовал, что температура его сознания меняется, видел первые пятна черноты на своем рассудке.
Он пытается направить свои иерусалимские воспоминания к более счастливым временам, к теплым университетским дням на горе Скопус, к тому, как они сидели с Йоэлем и пили пиво в пустом амфитеатре в дальней части кампуса, как оба молчали, любовались песчаными холмами, спускающимися к Мертвому морю, глядели вдаль, на возвышенности Моава, на иорданскую территорию. Но удержать эти мирные мысли, даже когда он до них дотягивается, не получается. Те блаженные минуты в том блаженном месте сейчас для него мертвы.
Безутешный, он углубляется все дальше в прошлое, прочесывает его, пытаясь выловить все свои решения, начиная с детства, которые довели его до нынешнего плачевного состояния. Как могло так выйти? Как религиозный американский еврейский мальчик с Лонг-Айленда превратился в израильского агента, конспиративно живущего в Париже, а теперь — в предателя своей второй родины? Как так получилось, что он разом и одно, и другое, и третье?
Ладонь Z поднесена ко рту, и он тянет себя за лицо — возникает гримаса отчаяния и удивления: внезапно он понял, что у него есть ответ. По крайней мере, знает, когда и как это началось. Он отыскал семя. Вспомнил мгновение, когда он обнаружил, что в одном человеке запросто могут сосуществовать двое.
Ему то ли восемь, то ли девять, он идет домой в Уэст-Хемпстеде, в своем сонном пригороде, и несет в кармане шоколадку, купленную в кондитерской. И что он видит на улице, где живут антисемиты? Видит компанию больших парней, сплошь хулиганье, злое, вредное, джинсовые куртки с заплатами, а иные с оторванными рукавами. А он — он в двухцветных туфельках, в брючках хаки, на которых внизу, где мама их выпустила, видны светлые линии.
Вот когда Z открыл в себе предрасположенность к жизни, которой он теперь живет. Он припоминает свои тогдашние детские умозаключения. Он уже слишком близко, чтобы повернуть назад, не привлекая к себе внимания, хотя пока еще хулиганы видят его только вполглаза. Главное, решает он, уверенный вид. Он пройдет мимо них по прямой, это самое безопасное, может быть, кивнет, когда поравняется. Есть только одна проблема. Глядя на себя как бы со стороны, глазами тех парней, он осознаёт, что вся его зримая сущность, единственная его характеристика вот какая: религиозный еврейчик в кипе, которому так и хочется вломить. В кипе на макушке той самой головы, которой он вознамерился кивнуть.
Тут-то он и делает это в первый раз. Непринужденным движением, словно оно вошло в привычку от тысячекратного повторения, поднимает руку, и ладонь — та, которой Z сейчас прикрывает рот, — скользит по голове, как будто он приглаживает волосы. Все проделано безукоризненно, одно плавное движение — и кипа в руке, а рука в кармане, где кипа меняется местами с шоколадкой. Внезапно Z становится таким же гоем, как они. Он чувствует это, потому что взаправду им стал. И пацаны, которые в другой день побили бы его, не обращают на него внимания. Потому что он сейчас не Z, а другой мальчик, который просто идет мимо и разворачивает шоколадный батончик.
Но даже сладость батончика отзывается в нем сейчас, когда он вспомнил тот эпизод, горечью. Он больше не может выносить свое одиночество, изоляцию, эти черные мысли.
Время вечернее, до утра бесконечно далеко, до обеденной вылазки еще дальше. Продолжать в таком духе он не в силах, и, хотя риск уже им взвешен и признано, что с плюсами слабовато, он выберется наружу, когда стемнеет. Ненадолго выберется, и далеко не пойдет, и опасность вне этих стен кажется предпочтительной тому, с чем он имеет дело у себя в голове.
Но если бы только Z знал в своем безупречно милом парижском обиталище то, что ему предстояло узнать в одиночной камере, спрятанной, можно догадаться, где-то в пустыне… Если бы перед ним в этой легкомысленной французской квартирке, пусть даже смутно, замаячила настоящая скука, настоящее одиночество, настоящий лимб… Если бы что-то намекнуло ему сейчас, каково это — быть упрятанным, лишенным всякой надежды, если бы он почувствовал хоть на миг вкус настоящего безумия… Тогда он не решил бы, что скука в квартире сводит его с ума, что без телевизора и радио, не зная толком французского, он как минимум заслуживает глотка вечернего воздуха и какого-то пристойного чтения.