— Извините меня. Лью, я должна пойти попудрить нос, — сказала Маргарита. Ее лицо побледнело.
Она скрылась в женской уборной. Внезапно тревожная мысль пронеслась в голове Кроукера. Он быстро поднялся и почти побежал по ресторану.
У двери в женскую уборную он несколько задержался, потом со словами «А, черт побери!» резко открыл ее.
Маргарита стояла на коленях около Франсины, которая почти пополам согнулась над унитазом. Девушку сотрясали сильные приступы рвоты.
Маргарита увидела его, ее лицо выражало отчаяние.
— Убирайтесь отсюда, немедленно! — Она была готова разрыдаться.
Кроукер вошел в помещение, плотно закрыв за собой дверь.
— Она не больна, не так ли? — произнес он. — По крайней мере, не гриппом или воспалением легких. Она страдает булимией[42].
Маргарита не произнесла ни слова, продолжая придерживать слегка вздрагивающую голову девушки и что-то тихо шепча ей. Вскоре она вновь посмотрела на него.
— Почему вы все еще здесь?
— Я думаю, что могу помочь ей.
— Оставьте нас одних.
— Я не верю, что вы или она хотите этого сейчас.
Кроукер подошел к ней, осторожно взял Франси за плечи, провел ее к раковине и открыл кран холодной воды. Он услышал, как несколько раз была спущена вода в унитазе. Затем из кабинки вышла Маргарита и остановилась, наблюдая за ними.
— Ее отец не знает, он не должен знать.
— А вы?
Кроукер поддерживал Франси, пока она держала голову под струёй холодной воды.
— У нее действительно булимия, Лью. Конечно, я знаю это. Она проходит терапевтическое лечение.
— Оно помогает?
— Такие вещи требуют времени.
По безнадежному тону ее слов Кроукер понимал, что она отвечает абсолютно механически.
— Маргарита, Франси сама должна бороться, а не вы. Необходимо, чтобы она сама захотела вылечиться. Иначе этого никогда не произойдет.
Он вытащил голову Франси из-под струи воды, вытер ей волосы и лицо бумажным полотенцем. Она была так бледна, что на висках ясно проступили голубые вены.
Кроукер наклонился, повернул ее к себе лицом.
— Франси, что?..
Но ему не удалось закончить свой вопрос. Она уставилась на него и закричала:
— Я умираю! Я умираю! Я умираю!
После особенно страстного полового акта с Доугом, его тайной нынешней любовью, Лиллехаммер погрузился в глубокий сон. Доуг был дикий и непредсказуемый, что особенно в нем и привлекало. В действительной жизни, деловой или социальной, у них не было точек соприкосновения. Они сходились друг с другом только как два тела, стремящиеся соединиться самыми экстравагантными способами. В этом отношении Доуг был идеальным партнером. Обладая неутомимым темпераментом, он находил удовольствие в том, чтобы получить что-то отличное от прошлого при каждой их встрече, и чем это было причудливее и диковиннее, тем лучше.
Когда Лиллехаммер погрузился в сон, исчез даже запах Доуга. Осталась одна темнота. И из этого мрака возникло Сновидение.
Лиллехаммер редко видел сны, но, когда это случалось, обычно было именно это Сновидение. Во всяком случае, так он его называл. Не то чтобы Сновидение всегда было одним и тем же, но некоторые основные его темы никогда не менялись.
[42] Неутолимый голод, который наблюдается при эндокринных и некоторых других заболеваниях.