— Что же тогда будет?
Рейчел взглянула на нее.
— Мы умрем, если Эль-Калаам сможет выполнить свою угрозу.
— Я думаю, он так и сделает. — Хэтер посмотрела вверх на черный потолок. — Господи, — прошептала она. — Впервые в жизни я размышляю о собственной смерти. — Она взглянула на Рейчел. — Мы должны выбраться отсюда. Но я не знаю, как нам это удастся без чьей-либо помощи.
— Возможно, нам не придется делать это, — возразила Рейчел. — Если мой отец поможет нам.
— Но как? Ты только что сказала, что он не сделает ничего...
— Я не говорила ничего о том, что он не постарается спасти нас. — Она кивнула, словно подтверждая свои слова. — Он обязательно попытается.
— Когда это по-твоему произойдет?
— Перед самым истечением срока ультиматума. Только тогда — не раньше и не позже. Возможно, он нанесет отвлекающий удар. Мы должны быть готовы.
— Но как он это сделает?
Рейчел откинула голову назад и закрыла глаза.
— Этого я не знаю.
Лиза-Мария положила в маленькую белую картонную коробку все требуемые ингредиенты, за исключением одного, но очень важного.
— Вся эта магия — «моджо» — так или иначе связана с сексом, — сказала она, перегнувшись через прилавок под взглядом желтых глаз казалось безразличного ко всему Мануса. — Ты должна раздобыть квадратный дюйм материи от шелковых чулок. Не нейлоновых, заметь, а шелковых.
— Это несложно, — ответила Дайна, в чьем сердце все ярче разгоралась жажда убийства. — Там, где я живу, сеть магазинов, в которых их продают.
— Нет, нет, дитя, — Лиза-Мария помотала головой. — Новые чулки тебе совершенно не годятся. Они должны быть поношенными. Понимаешь? На них внутри должны быть женские соки, однако не твои, а чьи-то еще.
Дайна подумала о Денизе и Эрике, но она не имела ни малейшего представления ни о том, где они живут, ни как их зовут (насколько ей было известно они выступали в «Новые» под другими именами). Наконец-то она стала осознавать в полной мере двуличие той жизни, которую вела на протяжении последнего времени.
С большой неохотой она была вынуждена отправиться домой. Кроме своей матери она не могла припомнить никого, кто носил бы шелковые чулки. Во всяком случае, она была уверена, что среди ее школьных знакомых таких людей не было.
Дайна заявилась домой в начале второго, полагая, что это наиболее удачное время, ибо Моника могла отправиться по магазинам, и ее визит остался бы незамеченным. Уверенная в себе, она вставила ключ в замок и, повернув его, толкнула дверь, намереваясь прокрасться по застеленной ковром лестнице в комнату матери, залезть в ее шкафчик, аккуратно вытащить...
— Итак, ты вернулась.
Дайна вздрогнула. С безошибочным материнским чутьем Моника расположилась в этот час в гостиной, словно дожидаясь прихода дочери.
— Ты знаешь, скольких бессонных ночей мне стоило твое поведение? — Дайна не сомневалась, что эта бессонница — продукт воображения матери. — Я очень тревожилась за тебя, Дайна. — Как ни странно, Моника казалась спокойней, чем Дайна когда-либо видела ее.
— Где ты была? — Моника, встав, направилась к дочери. Она была крупной женщиной высокого роста с роскошной фигурой. Ее прическа выглядела иначе, чем когда Дайна видела мать в последний раз. Моника отпустила длинные волосы и стала пользоваться лаком, придававшим им серебристый глянцевый блеск, великолепно сочетавшийся с ее красивым, скуластым лицом.
— Впрочем, я знаю, что ты не расскажешь мне. Да я и не особенно настаиваю. В конце концов мы все вправе иметь свои секреты. — Дайна стояла в полном оцепенении, слушая мать. Услышав с порога голос Моники, она внутренне приготовилась к саркастическим замечаниям и истерическим воплям, ставшим их нормальным способом общения со времени смерти отца.
— Меня просто беспокоит твоя судьба, — продолжала Моника. — Ты сильно похудела, — она сделала короткую паузу и осведомилась. — Ты пришла надолго?
— Нет.
— Ну что ж. В любом случае ты можешь оставаться здесь столько, сколько захочешь. — Голос Моники звучал мягко и приглушенно. — Не волнуйся, никаких вопросов. — Она развела руками. — Я бы соврала, сказав, что не желала твоего возвращения домой.
— Я не хочу возвращаться сюда. Этот дом чужой для меня.
На лице Моники появилось такое выражение, словно она собиралась заплакать. Она поднесла пальцы, унизанные кольцами, к виску. Весь ее вид говорил о том, что каждое слово, произнесенное Дайной, пронзало ее сердце точно нож. Улыбка промелькнула на ее губах, но тут же бесследно исчезла, так и не достигнув глаз.
— Ну ладно, как знаешь, малышка. Я думаю, что хорошо понимаю твои чувства. Ты продолжай..., — недоговорив, она разрыдалась; ее плечи затряслись.