— Гм, ну что ж. Смайлер говорит, будто ты собираешься поднять цены, начиная с новой партии товара...
— Это правда. Инфляция, дружище. Даже изгоям надо что-то есть.
— Уф, инфляция. Ты уверен, что в этом все дело? Бэб внимательно следил за выражением его лица.
— А может ты хочешь подзаработать деньжат, чтобы расширить свой бизнес? Бэб рассмеялся.
— Кто тебе сказал подобную чушь, Алли? Это же надо, как все меняется. Когда-то у тебя были самые надежные источники информации с улиц. Неужто они перестали работать на тебя в эти черные дни?
Окасио пожал плечами, словно боксер, который, пропустив искусно выполненную комбинацию ударов противника, готовится к ответу.
— Ты знаешь эти источники не хуже моего amigo. Los cochimllos! У этих бесчестных людей неудачные дни чередуются с удачными.
— Однако цены есть цены, — сказал Бэб, осушая стакан. — Я должен идти в ногу со временем.
Окасио также поставил свой стакан на стол.
— Не правда ли, — заметил он, поднимаясь со стула, — мы все рады, что этот маленький визит состоялся. Adios. — Он просигналил своим людям, и один из них открыл перед ним дверь. Все это время они просидели молча, не потревоженные никем, и ничего не ели и не пили.
Когда дверь закрылась, Бэб вытер рот и повернулся к Дайне.
— И он еще толкует о чести, называя своих людей свиньями. Он сам — вонючая свинья, этот спик.
— Ты не слишком любишь пуэрториканцев, а?
— Совсем нет, мама. Именно они принесли городу дурную славу. Загадили его по самые крыши! — Он улыбнулся. — О них можно сказать одну вещь с определенностью: они стоят еще ниже, чем мы, нигеры. — Запрокинув голову, он так зашелся от смеха, что многие из посетителей ресторана обернулись на шум.
Дайна сидела в «Ворхаусе», глядя в окно, за которым сгущались вечерние сумерки, в которых мерцали далекие огоньки, похожие на капли краски, разбрызганной по холсту, и потягивала «Бакарди», думая обо всем сразу и ни о чем. Она прислушивалась к неразборчивому гулу голосов, доносившемуся из главного обеденного зала ресторана, и тихому позвякиванию кусочков льда в стакане, и наблюдала за стоновящейся на якорь сорокафутовой яхтой, украшенной гирляндой разноцветных лампочек. Крыша вытянутой каюты и гладкий корпус судна белели в темноте двумя полосками, образующими некое подобие знака равенства из отсутствующего уравнения.
— Не возражаешь, если я присяду?
Дайна подняла глаза и у нее мелькнуло в голове: «О, господи! Только этого еще не хватало».
В двух шагах от ее столика стоял Джордж Алтавос. Судя по тому, что в руке у него был стакан, он вышел сюда из переполненного бара.
— Я видел, как ты появилась здесь. — Его голос звучал лишь чуть-чуть невнятно, однако Джордж вполне мог околачиваться в «Ворхаусе» уже несколько часов и быть достаточно пьяным. — Вначале я решил притвориться, что просто не заметил тебя. — Он издал резкий смешок. — Довольно забавно, не правда ли? Мы оба сидим в одной и той же дыре и напиваемся в одиночку, не обращая внимания друг на друга.
— Арми Арчерд был бы необычайно рад, пронюхав о такой сенсации.
— Ага. И Рубенс вышвырнул бы меня с площадки в два счета, — он попытался скрыть горечь, заключавшуюся в этой фразе.
Дайна взглянула на него.
— Почему бы тебе не выражаться ясней. Он открыл рот, собираясь сказать что-то в ответ, но вместо этого судорожным движением поднес к губам стакан.
После некоторой паузы Джордж произнес:
— Ты заблуждаешься, если думаешь, будто я считаю, что ты попала в картину прямиком из постели Рубенса.
— Я думаю о том, — раздельно и отчетливо сказала Дайна, — как ты обошелся со мной тогда во время съемок. Джордж поставил пустой стакан на ее столик.
— Сегодня нам удалось сделать немного. — Он провел пальцами по ободку стакана, и тот отозвался легким визгливым звуком. — Очень нервная обстановка. Все чувствовали себя неуютно, точно не в своей тарелке.
Это прозвучало как извинение, пусть и весьма туманное.
— Садись, — пригласила его Дайна.
В гриме или без него Джордж был замечательно красивым мужчиной, хотя он не обладал внешностью типичной для актера Голливуда. Его грубо очерченные черты вызывали образы звезд тридцатых и сороковых годов. На открытом овале лица выделялись темные, глубоко посаженные глаза, придававшие ему вечно сонное выражение. Во время съемок он одевал небольшой парик.