Киеу наконец понял, что в подвале есть кто-то еще. Он был настолько поглощен своим занятием, что даже чрезвычайно развитые инстинкты не подали сигнала о приближении постороннего.
Он повернулся, Эллиот вслух произнес его имя:
— Киеу!
— Кто такой Киеу? — спросил человек у противоположной стены. — Я — Чет Кмау.
Его красивое лицо исказилось в гримасе, от этого человека исходила какая-то демоническая сила — сила, которая словно молот сотрясала стены подвала. На лице его застыла маска гнева и ярости, это было лицо партизана, на мгновение снявшего одеревеневший палец со спускового крючка своего изрыгающего смерть автомата, лицо человека, ведущего войну, у которой нет начала и не будет конца.
— Чет Кмау, — шепотом повторил Эллиот, с трудом шевеля потрескавшимися губами.
Разумом, все еще не приходившем в себя, он отчаянно пытался понять, где и когда слышал это выражение.
— Что это означает?
Киеу пополз к нему как огромная черная ящерица, Эллиот из последних сил вжался в стену.
— В те дни... у нас было много имен, — от звука его голоса у Эллиота мурашки побежали по спине, зашевелились волосы. — Ворон, красный кхмер... и Чет Кмау, Черное Сердце. Вот кто я такой.
Эллиот подавил крик, который обжигал горло; он поперхнулся и закашлялся.
— Что... что ты делаешь с Джой?
Эллиот избегал смотреть в глаза Киеу, словно боясь обжечься о его испепеляющий взгляд.
Камбоджиец был уже совсем близко. Эллиот едва не задохнулся от ужасающего запаха смерти, которым была пропитана вся его одежда. Глаза Киеу почернели. И без того очень темные, сейчас они превратились в два бездонных колодца, через которые шла дорога в ад и в которых как в зеркале отражалась его душа — искореженная и обезумевшая настолько, что никому не следовало бы даже мельком видеть ее страдания и корчи.
Но Эллиот осмелился, и сейчас все тело его дрожало как под ударами плетей. Он пополз вдоль стены, поближе к углу, подальше от Киеу: рядом с названным братом Эллиот уже не мог находиться, от него исходил испепеляющий жар.
Чужие незнакомые голоса сверлили мозг Эллиота, он кашлял и задыхался.
— Началась война, — разомкнул спекшиеся губы Киеу. — Мы видели друг в друге диких зверей, в наши руки попало опасное оружие, и мы, думая «это дикий зверь», «тот дикий зверь», лишали друг друга жизни этим оружием.
Черные глаза горели нечеловеческим огнем; такой же огонь когда-то полыхал в глазах Мурано.
— Она была военнопленной, — прошипел Киеу. — А пленных следует предавать казни, которая осуществляется должным образом, дабы население могло воочию убедиться в незыблемости нового порядка. Новый порядок необходимо ввести как можно быстрее, так, чтобы все следы, все воспоминания о прежнем коррумпированном декадентском образе жизни были стерты из памяти. Прежний образ жизни душил Кампучию. Колониализм и капитализм рука об руку работали над тем, чтобы уничтожить кхмерский народ. Мириться с этим более невозможно.
Эллиот судорожно ловил воздух. Он не знал этого человека. Его тон, его фразы, их конструкции были настолько ненатуральными, словно Киеу заставили выучить их наизусть. Неужели он верит в то, что говорит?
Этого Эллиот пока не знал. Пожелтевшие страницы отцовской рукописи через ткань кармана жгли ему бедро. То, что он сделал с Киеу, думал Эллиот, пожалуй, объясняет все его странности. Он потряс головой, понимая, что не способен сейчас рассуждать здраво — то же относится и к Киеу: он еще не знает, что с ним сделали, и сделали очень давно. Тогда, почему же?..
Столкнувшись с безумным взглядом Киеу, Эллиот вдруг понял, почему: буддист, воспитанный в духе мира и любви, прошел еще и курс профессионального убийцы, не ведающего жалости ни к кому. Сколько раз, идя мимо комнаты Киеу, Эллиот слышал как он молится. Из курса по сравнительной теологии, который им читали в колледже, он примерно знал смысл таких молитв. И в то же время сам неоднократно был свидетелем фантастической силы и техники, которые Киеу демонстрировал на тренировках.
Как, задавал он себе вопрос, две совершенно разных личности могут уживаться и сосуществовать в сознании одного человека? Ответ был очевиден: только ценой колоссального внутреннего напряжения. И в какой-то момент напряжение оказалось настолько велико, что его не сумел подавить или направить в безопасное русло даже тренированный и в высшей степени организованный азиатский разум. Сейчас Эллиот знал то, о чем не подозревал ни один человек в мире: произошло нечто такое, что разрушило последний ограничительный барьер Киеу, давая выход уже давно обезумевшему рассудку, который помчался в двух противоположных направлениях. Предохранитель расплавился.
И все это — дело рук его отца. Словно на экране кинотеатра перед Эллиотом проносились картины из жизни Макоумера и Киеу, одна сцена сменяла другую. Вот она, истинная природа «Ангки». Страх, который он испытывал перед существом, находящимся сейчас всего в футе от него, захлестнула волна ненависти к отцу, к тому, что он посмел сделать с живым человеком.
Он видел перед собой расчлененный труп женщины, которая какое-то время пыталась быть его матерью, он видел искаженное мукой лицо своего названного брата, и гнев в его душе, как холодные и теплые струи подводных течений, смешивался с жалостью. Впервые с того момента, когда Киеу внезапно и вопреки желанию Эллиота ворвался в его жизнь, он испытывал к нему любовь — любовь, которая пересиливала ужас и мерзость перед деяниями брата. Ошеломленный обрушившимся на него новым, непривычным чувством, он рассказал Киеу правду: Киеу имел право знать ее.
— Это была ложь, — начал он. — То, чему тебя учили, и то, что тебе рассказывали. О твоем происхождении. О том, как человек, которого ты называешь отцом, нашел тебя.
Он достал из кармана смятые страницы и протянул их Киеу. Тот удивленно склонил голову набок, дыхание его замедлилось.
— Рассказывай, — приказал он. — Рассказывай все.
И Эллиот рассказал, потому что считал, что поступает правильно. Он рассказал названому брату, как Макоумер участвовал в операции по обнаружению и уничтожению некоего японского мастера боевых искусств по имени Мусаши Мурано. Отряд добрался до лагеря красных кхмеров, но оказалось, что Мурано уже мертв. Однако командир отряда, будучи человеком предусмотрительным и дальновидным, приказал одному из своих людей в течение десяти дней наблюдать за лагерем — он хотел быть уверенным, что смерть Мурано — не дезинформация красных кхмеров. Человека, который наблюдал за лагерем, звали Делмар Дэвис Макоумер.
— Вот как отец узнал о твоем существовании, — рассказывал Эллиот. — Это была не случайная встреча, как ты считал все эти годы. Ты был лучшим и самым способным учеником Мурано, и он решил использовать тебя, использовать в будущем. И он искал способ заманить тебя в ловушку и расположить к себе. Он нашел такой способ. Он подставил твоего старшего брата, распустив слухи о его предательстве — он отлично знал, что эти слухи дойдут до красных кхмеров. Твой брат не был предателем, красные кхмеры убили его, потому что поверили в ложь, которую им подбросил отец. Не им было состязаться с ним в хитрости и коварстве. Он прилетел на американском бомбардировщике «Б-52», разгромил лагерь и уничтожил тех, кто казнили твоего брата. Этим он сумел завоевать твое расположение, затем — доверие, а чуть позже — преданность.