— О нет, нет! — он изобразил на лице страх. — Меня все равно никто не узнает.
Подали обед. Они наслаждались трапезой и обществом друг друга.
Монах покачал головой:
— А между тем, я говорил совершенно серьезно, мисс Маршалл, когда предложил вам свою помощь.
— Я же просила вас называть меня Лорин.
Монах кивнул.
— Я восхищаюсь тем, что вы делаете, Лорин. Я глубоко уважаю преданность своему делу, предельную сосредоточенность на нем — это, так сказать, контролируемый центризм энергии. Так говорят у нас, это чисто китайский феномен.
— Я никак не могу понять: вы снова дразните меня?
— Что касается комплимента, конечно же нет, — Монах аккуратно промокнул губы салфеткой, — в отношении же остального... — Он взмахнул рукой, и Лорин подумала, что сейчас он похож на птичку, примостившуюся на проводе. — Ваша врожденная грациозность в сочетании с бесподобно развитыми мускульной системой и вестибулярным аппаратом напоминает мне наших лучших гимнастов, но то, что делаете вы, весьма отличается от движений, принятых у нас, на Востоке. Я бы сформулировал суть вашего искусства как экспрессию импровизации, или же чувственное прочтение неосязаемых образов. — Он поднял на нее грустные глаза: — Это то, чего мне больше всего не достает, когда я нахожусь на своей официальной должности.
— Вы хотите сказать, что есть и другая, неофициальная? — Лорин была заинтригована.
— Естественно. Мужчина не может довольствоваться исключительно образом жизни чиновника, — он разлил вино по бокалам. — В противном случае душа моя увяла бы и тихо умерла.
— У меня сложилось впечатление, что ваше правительство, ну, скажем, не приветствует отступлений от общепринятых норм.
— В последние годы мое правительство кое-что поняло, — Монах наклонился и взял ее пальцы в свою ладонь. Рука его была сухая и твердая, человеку с такими руками можно доверять, подумала Лорин. — Страна не может существовать и развиваться в вакууме, ею же и порожденном, — продолжал он. — А вакуум возник на волне нашей революции. Понимаете, до недавнего времени наше государство напоминало младенца — своей уязвимостью перед простейшими вещами, через которые человечество прошло на заре существования цивилизации. А уязвимость или, если вам угодно, комплекс неполноценности, породила ксенофобию, и не просто ксенофобию, а панический страх перед иностранцами. Уверен, вы об этом слышали. — Но сегодня, — он снова улыбнулся, — наше мышление претерпевает серьезные изменения, время творит чудеса! Необходимо считаться с реальностью, и теперь на первое место выходит мирное сосуществование со всем остальным миром. Здесь-то и заложено самое серьезное противоречие: правительство обнаружило, что само издало гору законодательных актов, запрещающих какое бы то ни было сотрудничество с иностранцами. Мы почти ничего не знали об окружающем нас мире. Официальная же политика сводилась к следующему: руку дружбы протягивать еще рано, восточное сознание не терпит спешки и суеты. Я оказался одним из немногих, скажем, вольных стрелков, на свой страх и риск налаживающих дружеские контакты, перерастающие затем в прочные деловые связи с западными партнерами.
— Но сегодня Китай — открытая страна и необходимость в ваших услугах отпала.
А девчонка не дура, подумал Монах, и усмехнулся:
— В целом, вы правы, однако мой бизнес приносит государству весьма неплохой доход, отказываться от которого было бы весьма глупо, согласитесь.
— Значит, вы никакой не вольный стрелок. Правительство имеет свою долю от вашей, с позволения сказать, охоты. Вполне капиталистический подход к делу.
Монах откинулся на спинку стула и захохотал:
— Совершенно верно, в самую точку! Мы весьма способные ученики, и учимся у вас очень быстро. Вольный стрелок, видимо, не самое удачное выражение. Неофициальный, так будет точнее, — он слегка сжал ее руку. — Учтите, я сообщил вам почти что государственную тайну. Лорин пожала плечами:
— Мне даже некому ее раскрыть. В Госдепартаменте у меня нет ни одного знакомого, — она пододвинула свой бокал на центр стола. — Еще вина, пожалуйста.
— Жаль, — вздохнул Монах, наполняя бокал Лорин, — что вы не хотите рассказать мне, что вас тревожит.
Лорин удивленно посмотрела на него, раздумывая.
— А почему бы и нет? — сказала она наконец. — Полагаю, свежий взгляд на мою проблему не повредит.
И она рассказала ему о Трейси, о брате Бобби и о том, что произошло между ними. Имен, однако, она не называла.
— Я люблю его, — закончила она, — и не понимаю, зачем приложила столько усилий, чтобы оттолкнуть его от себя.
Монах задумался.
— Вы предпринимаете действия, диаметрально противоположные тому, что чувствуете, — он поглядел на нее печальными глазами.
— Вовсе нет, — возразила Лорин. — В тот момент, когда я поняла, что он несет ответственность за гибель брата, я его возненавидела.
— Вы же только что сказали, что любите его. Чему верить? Что вы его любите или ненавидите?
— И то, и другое.