— Самый обыкновенный нью-йоркский жлоб.
— Это заметно. — Гелда чувствовала, что он ждал этих слов.
— Как насчет спиртного? — спросил Кроукер.
— А что? — она насторожилась.
— По-прежнему много пьете?
Гелде почему-то захотелось сказать ему правду, но она вовремя остановилась.
— Уже не так, как раньше. Меня подогревает работа.
— Никаких мужчин?
— Это что, допрос?
— Называйте как угодно.
— Мне никак не угодно это называть, — отрезала она. — Мне угодно выбраться отсюда.
— Не могу вас больше задерживать.
— То есть я могу идти?
— Да.
— Вы ждете благодарности?
Лейтенант решил, что все кончено. С таким же успехом он мог вообще не заводить этот разговор.
— Вы ни в чем не виновны. Можете идти.
Но Гелда не двинулась с места. Кроукер сидел, прижавшись спиной к холодной металлической стене. Он смотрел на свои руки, но видел только слабые блики на ногтях.
— Что вам от меня надо?
Ее голос звучал так тихо, что на минуту Кроукер подумал, будто ему это чудится.
— Ничего, — ответил он мертвым голосом. — Мне ничего от вас не надо.
— Так я и поверила.
— Ладно. — Лейтенант повернул голову и увидел, что девушка разглядывает его. — Я могу тебе помочь, Гелда.
— Что бы это значило?
Это значило именно то, что он сказал. Кроукер знал, что она нужна ему не только для того, чтобы выудить сведения о Рафиэле Томкине. Гелда снилась ему уже много ночей. По нему будто пробежал электрический разряд, и Кроукер снова посмотрел на нее: Гелда не сводила с него глаз, пытаясь прочитать что-то в его лице.
— Только то, что я сказал.
— Если бы я тонула, я бы не стала звать тебя на помощь.
— Но ты уже тонешь, — сказал он тихо и тут же добавил: — Тебе это ни к чему — спиртное, таблетки и эта... работа. — Кроукер помолчал. — Ты можешь уехать отсюда.
— Уехать! — взорвалась девушка. — Господи! От себя не уедешь, нет такого места. — Она откинула голову к стене, и он снова увидел плавную линию ее шеи. — Моя мать с детства мечтала о богатстве, это была цель ее жизни. Выйдя замуж за отца, она этой цели достигла, но все оказалось совсем не так, как она себе представляла. Да, у нее были деньги и все, что только можно пожелать, но жизнь с моим отцом была сущим адом. Мне кажется, в конце концов для него это стало игрой: он решил выяснить, сколько же он сможет у нее отнять. Речь идет, конечно, не о деньгах и не о вещах, которых у нее было больше чем достаточно. Нет, он отнимал у нее другое, то, что сам больше всего ценил: волю. Вероятно, если бы она сопротивлялась, все могло сложиться по-иному.
Но мама цеплялась за свою мечту с таким отчаянием, что начисто лишилась мужества. Она превратилась в рабыню отца, а точнее, его богатства. Этой слабовольной самке, должно быть, нравилась боль, которую причинял ей муж. Я хочу сказать, она со всем смирилась. Даже после... — Гелда вдруг замолчала, прикрыв ладонью рот. — Господи, что я говорю? И кому — полицейскому... — Она подавила нервный смешок, — Наверно, я сошла с ума.