Тернбол слушал молча, побледнев и уставив покрасневшие глаза в лобовое стекло. Уэнди обратила внимание на гладко выбритые щеки, идеальный пробор, завиток над бровями и легко представила Фила в детстве. Она немного подождала, давая осмыслить сказанное, потом спросила:
— Дать вам что-нибудь?
Тернбол помотал головой.
— Помню нашу встречу в первый день в университете. Мы, только поступившие, пыжились, производили впечатление, а он был как рыба в воде, шутил, вел себя совершенно свободно.
— Свободно?
— Словно все уже повидал и понял, что не стоит париться. А еще Дэн хотел изменить мир к лучшему. Понимаю, избитая фраза, но ему в самом деле это удалось. Он, как остальные, отрывался по полной, однако всегда говорил: «Хочу нести добро». У каждого имелись виды на будущее — да у всех. А теперь…
— Сочувствую.
— Вы разыскали меня не только ради этой новости?
— Не только.
— Слушаю.
— Я собираю сведения о жизни Дэна…
— Нечего больше собирать. — Фил посмотрел на Уэнди. — Осталось только найти труп.
— У меня другая цель.
— Какая же?
— Я звонила вам однажды, когда мы в первый раз дали разоблачительный материал о Дэне.
Он промолчал.
— Почему вы не вышли со мной на связь?
— И что бы я сказал?
— Что угодно.
— У меня жена и двое детей. Публичная защита обвиненного в педофилии — пусть и ложно — вряд ли принесла бы кому-нибудь пользу.
— Думаете, Дэна обвинили ложно?
Фил зажмурился. Уэнди захотела утешить его, но подумала: «Не к месту» — и сменила тему:
— А почему вы пришли в «Старбакс» в деловом костюме?
Он сдержал улыбку.
— Ненавижу ходить по пятницам в неформальной одежде.
Уэнди смотрела на этого красивого, но сдавшегося, опустошенного, почти обескровленного человека, который искал поддержки в роскошном костюме и отполированных до блеска туфлях.
Внезапно — так что перехватило дыхание — она вспомнила другое лицо, лицо своего обожаемого отца; закатав рукава фланелевой рубашки, тот сидел за кухонным столом и вкладывал в конверт тощее резюме. В пятьдесят шесть он впервые остался без работы. Отец, который двадцать восемь лет отвечал за печатный станок одной из главных газет Нью-Йорка, возглавлял местный профсоюз и выбивал хорошие условия на переговорах, лишь однажды, в восемьдесят девятом, поддержав забастовку. Коллеги души в нем не чаяли.
Потом случилось слияние, каких много происходило в начале девяностых; белые воротнички с Уолл-стрит вроде Фила Тернбола, плюя на подробности, очень любили подобные сделки — акции после них взлетали на несколько пунктов. Отец внезапно стал никому не нужен. Вот так, в одно мгновение он впервые в жизни остался без работы, а на следующее же утро засел за кухонный стол и начал отправлять резюме с тем самым выражением на лице, какое теперь Уэнди наблюдала у Фила.
— Разве ты не зол? — спросила она тогда у отца.
— Злость — пустая трата сил, — ответил тот, складывая очередной листок, и взглянул на дочь. — Хочешь совет? Или ты уже взрослая и сама все понимаешь в жизни?