За помощью. Смешно, право, если хорошенько подумать.
Муж Эсперансы не только подал на развод, но действительно добивался того, чтобы стать единственным опекуном Гектора. Претензии свои он отчасти обосновывал тем, что Эсперанса слишком много времени уделяет работе, пренебрегая при этом материнскими обязанностями. Эсперанса настолько испугалась такой перспективы, что попросила Майрона отпустить ее, но он и помыслить не мог, чтобы работать без нее или Уина. В конце концов после долгих разговоров они решили продать агентство. Купивший его огромный холдинг решил слить несколько компаний и избавиться от старого названия.
Верзила Синди предпочла потратить свое выходное пособие на небольшой отпуск и написание мемуаров. Мир с нетерпением ожидает их появления.
Уин все еще пребывал в бегах. За последние шесть недель он только раз вышел на связь с Майроном — прислал по электронной почте сообщение: «Ты в моем сердце, но ниже Ми и Ю. Уин».
Тереза, невеста Майрона, все еще не могла уехать из Анголы, а он, в свою очередь, когда многое в его жизни столь внезапно переменилось, не мог отправиться туда. Пока не мог. Хотя, возможно, скоро получится.
Невдалеке от места захоронения Майрон остановился и повернулся к Микки:
— Ты как?
— Все в порядке. — Микки ускорил шаг и немного оторвался от дяди. Минуту спустя все остановились.
Могила Брэда пока не была отмечена никаким надгробием. Только табличка с именем.
Долгое время все четверо молчали и просто смотрели перед собой. По проходившему невдалеке шоссе неслись машины, и никому не было дела до того, что всего в нескольких ярдах оттуда застыла в скорбном молчании обездоленная семья. Отец вдруг начал читать по памяти кадиш — заупокойную еврейскую молитву. Болитары не были религиозными людьми, совсем нет, но ведь есть вещи, которые делаешь, следуя традиции, ритуалу, они словно бы сами собой получаются.
«Да будет велико и свято имя Его в мире, который создал Он своей волей…»[219]
Майрон незаметно посмотрел на Микки. Пытаясь сохранить хоть видимость семьи, мальчик долго жил во лжи. Сейчас, стоя у могилы отца, он оставался спокоен. Голова поднята. Сухие глаза. Может, только так и можно выдержать обрушивающиеся на тебя удары. Выписавшись из клиники, Китти избегала встреч с сыном и думала только о том, как бы раздобыть дозу. Как-то ее нашли в бессознательном состоянии в дешевом мотеле и отвезли назад в реабилитационный центр. Там она снова прошла курс лечения, но, по правде говоря, смерть Брэда надломила ее, и у Майрона не было никакой уверенности в том, что она сумеет избавиться от наркотической зависимости.
Когда он предложил Микки стать его опекуном, тот решительно воспротивился. Этого следовало ожидать. Он никого не допустит на место матери, и если Майрон будет настаивать, подаст в суд, чтобы ему дали возможность жить самостоятельно, а то просто сбежит. Но по дороге в Лос-Анджелес вместе с родителями Майрона они пришли к чему-то вроде соглашения. Микки идет на то, чтобы жить в Ливингстоне под одной крышей с Майроном, который будет его неофициальным опекуном. Он ходит в местную школу, которую некогда окончили его отец и дядя и где в ближайший понедельник у него должен начаться учебный год. В свою очередь, Майрон не вмешивается в его дела и не возражает против того, чтобы Китти, несмотря ни на что, оставалась его единственным опекуном.
Это было непрочное и трудное примирение.
Сцепив руки за спиной и опустив голову, отец Майрона закончил долгую молитву словами: «Устанавливающий мир в Своих высотах, Он пошлет мир нам и всему Израилю». «Амен», — эхом отозвались Майрон с матерью. Микки не произнес ни слова. Какое-то время все стояли неподвижно. Майрон не отводил глаз от исхоженной земли и все пытался представить себе, как это здесь, в глубине, лежит его младший брат. И у него это не получалось.
Зато мелькнула в памяти картинка последнего, шестнадцатилетней давности, свидания с Брэдом, когда Майрон, старший брат, всегда старавшийся защитить младшего, разбил ему нос.
Китти права. Брэду не терпелось оставить школу и уехать в неведомые края. Когда отец узнал об этом, он отправил Майрона поговорить с младшим братом. «Ступай к нему, — сказал он, — и извинись за то, что ты говорил о ней». Майрон заспорил, настаивая, что Китти лжет насчет противозачаточных таблеток и вообще у нее дурная репутация, — словом, весь тот вздор, который, как теперь стало понятно Майрону, не имел ничего общего с действительностью. А отцу это было ясно уже тогда. «Ты что, хочешь навсегда оттолкнуть его? — спросил он. — Иди извинись и приведи их обоих домой».
Но стоило Майрону появиться, как Китти, которая только и мечтала поскорее убраться отсюда, придумала историю о том, как он подсовывает ей наркотики. Брэд пришел в ярость. Слушая его бессвязные восклицания, Майрон понял, что всегда был прав насчет Китти. Начать с того, что идиотизмом со стороны Брэда было вообще с ней связываться. Майрон принялся упрекать Китти во лжи и коварстве, а под конец выкрикнул слова, которые при других обстоятельствах никогда бы брату не сказал: «Неужели ты веришь не своему родному брату, а этой лживой потаскушке?»
Брэд выбросил вперед кулак. Майрон поднырнул под удар и, сам закипая от ярости, ответил мощным свингом. Даже сейчас, на месте последнего упокоения брата, у него стоял в ушах влажный, хлюпающий звук, с которым сломалась переносица Брэда.
А перед глазами до сих пор стояла картина — картина его последнего свидания с братом. Тот лежит на полу, с ужасом глядя на Майрона, а Китти пытается остановить льющуюся у него из носа кровь.
Вернувшись домой, Майрон не решился рассказать отцу о случившемся. Даже просто повторить чудовищную ложь Китти означало бы, что в нее хоть на минуту можно было поверить. Так что Майрон почел за благо увильнуть: «Я извинился, но Брэд и слушать меня не захотел. Поговорил бы ты с ним сам, папа. Тебя он послушает».
Но отец покачал головой: «Если Брэд так ко всему этому относится, стало быть, так тому и быть. Может, нам просто надо дать ему самому найти свой путь в жизни».
На том и порешили. А теперь они впервые, все вместе, пришли на могилу, затерявшуюся в трех тысячах миль от дома.
Постояв еще минуту в молчании, Эл Болитар покачал головой:
— Так не должно быть. — Он поднял голову и посмотрел на небо. — Отец не должен читать кадиш на могиле сына.
С этими словами он повернулся и пошел назад.
Отправив родителей из Лос-Анджелеса в Майами, Майрон и Микки сели на самолет до Ньюарка. Во время полета они не обменялись ни единым словом, а приземлившись, сели в машину Майрона, ожидавшую на долгосрочной стоянке при аэропорте, и поехали по Гарден-Стейт-паркуэй. Первые двадцать минут оба продолжали хранить молчание, и лишь заметив, что они проехали мимо поворота на Ливингстон, Микки заговорил:
— Куда это мы?
— Увидишь.
Через десять минут они подъехали к стоянке торгового центра. Майрон припарковал машину и с улыбкой посмотрел на Микки. Тот вгляделся в лобовое и стекло и повернулся к Майрону:
[219] Молитва начинается словами, основанными на стихах из книги пророка Иезекиля (38:23).