Дети Ирены. Драматическая история женщины, спасшей 2500 детей из варшавского гетто: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Преследовавшее доктора дурное предчувствие возникло не на пустом месте. Утром те перемещения, которых с тревогой ожидали жители гетто, наконец начались. Никого не предупреждали. Пока Януш Корчак писал, люди на «арийской» стороне наблюдали зловещую и пугающую картину: гетто со всех сторон окружало множество вооруженных людей. В темноте оно было опечатано, и солдаты собирались на соседних крышах и блокпостах, готовясь стрелять в каждого, кто попытается бежать.

К завтраку глава юденрата Адам Черняков уже получил необходимые предписания. Grossaktion Warschau, перемещение евреев из города, начало действовать. В тот день Черняков записал в своем дневнике: «Нам сказали, что все евреи… будут депортированы на восток»164. К четырем часам дня было необходимо подготовить для перевозки контингент в количестве шести тысяч человек, минимальную суточную квоту. Адам Черняков лично отвечал за то, что еврейская полиция обеспечит явку этих людей на Умшлагплац, специальную платформу для погрузки вагонов.

От действия приказа о переселении освобождались те, кто служил в еврейской полиции, был членом юденрата или имел в городе сколько-нибудь важную работу. Цена разрешения на нее в ту неделю подскочила вдвое, и гетто мгновенно разделилось на счастливцев и смертников. Теми, кто никак не мог работать – а значит, был приговорен к отправке, – были больные, ослабевшие от голода, старики и все дети гетто.

Ирена побежала в гетто сразу, как только услышала новость о депортации. Ей срочно нужно было увидеть Адама. Ей нужно было знать, что он в безопасности; иначе паника могла свести ее с ума. Адам знал, в каком состоянии будет Ирена, и когда она появилась в молодежном центре, постарался ее успокоить. Его не забрали во время сегодняшней облавы – и, скорее всего, не тронут и завтра, сказал он ей. В гетто говорили, что забирать будут в основном тех, кто не мог работать, а также стариков и детей. И Адам, устало улыбаясь, шутливо напряг мышцы руки, успокаивая ее этим жестом, мол, видишь, я еще молод и крепок. Он всегда был способен заставить Ирену улыбнуться. Сейчас у него была работа, а работа означала жизнь. Ракель, Ева, Йозеф и Ала, занятые каждый по-своему, тоже были в относительной безопасности. Ирена пыталась убедить себя, что никому из них опасность пока не угрожает.

Но оба они знали, что все не так просто. В молодежном центре царил хаос, и молодых людей здесь было меньше обычного. Когда новость распространилась по кварталу, родители предпочли держать детей при себе. Cтрах и неопределенность на улицах можно было почувствовать кожей. Сирот и беспризорников, которым не к кому было обратиться за помощью, забрали сразу же. Благодаря своей работе Адам был в безопасности. Но голос в голове Ирены, не переставая, задавал один и тот же страшный вопрос: когда всех детей депортируют, необходимость в молодежных центрах отпадет. Что тогда?

На второй день операции, 23 июля, глава юденрата, получив новый приказ о квоте уже в десять тысяч человек и понимая, что это означает соучастие в убийстве детей и младенцев, после затяжной борьбы с собственной совестью покончил жизнь самоубийством, приняв цианистый калий. Тогда немцы назначили ответственными за выполнение квоты других видных евреев и еврейскую полицию. Естественно, добровольцев, желающих переселиться, находилось немного. На улицах разыгрывались страшные сцены, и большинство предпочитало прятаться по своим квартирам. Когда жертв для выполнения квот стало недоставать, полиция начала перекрывать улицы, выгонять людей из домов и под вооруженным конвоем сгонять в депо. Вскоре печатный строевой шаг еврейской полиции будет эхом отдаваться от стен гетто каждый день в восемь утра, знаменуя начало очередной облавы. Попытка спорить или сопротивляться приводила к немедленному расстрелу.

Сначала наличие разрешения на работу что-то значило. Счастливые обладатели размахивали им во время облав как волшебным талисманом. Они продавали последние семейные ценности, чтобы приобрести его за астрономическую сумму. Но по мере того, как давление на полицию для увеличения числа депортируемых возрастало, какое-либо значение оставалось лишь у немецких квот. На улицах проводилась «селекция». На одной стороне улицы выстраивали тех, кто был пригоден для рабочих команд или рабского труда на немецких военных заводах. На другой – тех, кого перемещали в Треблинку. Один из участников польского подполья, ставший свидетелем облавы в первый день человек, который лично знал Ирену, писал: «Среда, 22 июля 1942 года. Так закончилась история гетто, которое два года отчаянно боролось за выживание… Еврейская полиция с полудня охотится за людьми. [Т]олпы людей ведут к перевалочному пункту на площади рядом с улицей Ставки… [К]огда машина заполнялась, ее наглухо запечатывали колючей проволокой… Шел дождь, и зрелище этой агонии… было невыносимо»¹⁶⁵.

Благодаря «эпидемическому» пропуску Ирена все еще могла входить и выходить из гетто вместе с Иркой, Ягой, Ядвигой и Хеленой. Идея немцев состояла в том, чтобы поддерживать иллюзию простого переселения «неэффективной» части жителей квартала. Медицинский уход и эпидемиологический контроль были частью этой иллюзии. Благодаря пропускам эти женщины были одними из тех немногих польских жителей Варшавы, кто наблюдал за трагедией собственными глазами. И все они рисковали своими жизнями, пытаясь остановить это.

Глава восьмая

Добрая фея Умшлагплац

Варшава, июль – август 1942 года

Выносить детей из гетто теперь приходилось в страшной спешке. В первые часы депортации Ирена отчаялась, пытаясь связаться с Алой Голуб-Гринберг. В тот первый день она нигде не могла найти ее. Алы не было и в молодежном центре. Оглядев тихую комнату и аккуратно составленные полукругом стулья, Ирена вспомнила, как однажды сидела здесь вместе с Алой, слушая лекции доктора Ландау о тифе. Ирена пыталась найти Алу у нее дома на улице Смоча, в нескольких шагах от центра. Но и там ее не оказалось.

Утром второго дня Ирена уже места не находила от волнения. Алы не было даже в клиниках гетто, где она все еще была старшей медсестрой. Наконец кто-то сказал ей, что Ала уже на Умшлагплац. Сердце Ирены упало. Она пойдет на Умшлагплац. Она должна найти Алу.

На погрузочной платформе колючая проволока и жалкий вид несчастных толп поразили Ирену. Из глаз у нее хлынули горячие слезы, и она почувствовала, что ее тошнит. Тысячи тел были безжалостно прижаты друг к другу на летней жаре. Сильно чувствовался запах испражнений, пота и ужаса. Никаких залов ожидания, никаких удобств. Просто огромная грязная площадь под палящими лучами солнца, наполненная страхом и страданием. Она вглядывалась в толпу, вытягивая шею. Здесь она никогда не найдет Алу. Но она должна найти ее.

Где-то справа она заметила движение и вспышку чего-то белого. Встав на цыпочки среди толпы, Ирена вгляделась вдаль. Ей снова показалось, что она заметила промелькнувшие черные курчавые волосы, которые могли принадлежать только Але. Они тут же исчезли в колышущейся людской массе. И тут наконец она увидела Алу. Сразу за колючей проволокой на краю Умшлагплац из ниоткуда за несколько часов выросла импровизированная клиника. Вокруг нее суетились врачи и медсестры. Ала, всегда говорившая так тихо и мягко, с душой поэта, но духом бойца… Ирена тут же поняла, что Ала в то утро стала настоящей героиней гетто. Она была главным действующим лицом эффектной спасательной операции. Хитрости, проделанной с поразительной смелостью прямо под носом у немцев.

Начиналось все, впрочем, вовсе не как хитрость, быстро объяснила Ирене Ала. Но в итоге им пришлось выбивать клин клином. Ала рассказала Ирене, что, когда за день до этого по гетто разнеслась новость о предстоящей депортации, она сразу же поспешила в госпиталь. Еврейские врачи и медсестры – ее друзья и коллеги – тревожно толпились внутри. Может быть, персонал больницы пытался успокоить сам себя – это действительно просто переселение. Но Ала благодаря связям в подполье знала больше других. Она уже слышала истории о Хелмно и верила тому человеку, который рассказывал их. Но сейчас пункт назначения депортации мало что значил. Отправлять тех, кто был слишком слаб и болен, в трудное путешествие на восток было равносильно смертному приговору, вне зависимости от того, куда именно они должны были прибыть. Когда Ала проносилась мимо, кто-то схватил ее за руку: Ала, в депо сейчас организовывают походную клинику. Подумай о тех людях. Ала повернулась к тому, кто это сказал. Нахум Ремба был прав. Ала кивнула.

Нахум Ремба не был врачом. Ему было тридцать два года, и он работал клерком в конторе юденрата, заведуя финансированием и оформлением документов для ее клиник. И как Ала с Ареком, он и его жена, Хеня Ремба, были активистами еврейского Сопротивления.

Нахум был высоким темноволосым мужчиной, по натуре большим шутником, всегда мог рассмешить других. Але нравились его тонкое чувство юмора и несгибаемый оптимизм. Но в то утро было не до смеха. У Нахума появилась безумная идея. А что, если они с помощью настоящих врачей и медсестер организуют на углу площади Умшлагплац пункт «медицинской санитарии» и амбулаторию? Здесь потребуются, как объяснил он, ее храбрость и актерский дар. Нахум и Ала происходили из театральных семей, и внутрицеховые шутки там были обычным делом. Даже сейчас Нахум не мог обойтись без них. Ала, ни секунды не думая, согласилась помочь.

Так и поступили. Сделав вид, что у них есть разрешение на открытие временной клиники, они заняли место вблизи погрузочной платформы, огороженное колючей проволокой и открытое специально для оказания неотложной медицинской помощи. Они стали разыскивать тех, кто был слишком слаб или слишком юн для «переселения», настаивая на его лечении, а иногда даже на переводе в больницу. Они также найдут способ спасти важных членов еврейского Сопротивления.

Вскоре к ним в качестве «официального» связного с Сопротивлением присоединился худой двадцатилетний парень по имени Марек Эдельман, один из лидеров полувоенной группы, известной как «Еврейская боевая организация» (Zydowska Organizacja Bojowa, или ZOB). Марек, больше похожий на озорного уличного мальчишку, с черными, как смоль, волосами, стал одним из виднейших участников еврейского Cопротивления. Придет время, и именно он возглавит восстание евреев гетто. Но пока, летом 1942 года, в клинике Алы на Умшлагплац, Мареку было поручено координировать перемещение людей с площади в больницу гетто¹⁶⁶. Имея связи в подполье, Марек Эдельман не питал никаких иллюзий насчет того, куда направляются грузовые вагоны, отходящие от Умшлагплац. Все начиналось как попытка спасти самых слабых, уязвимых и наиболее важных членов Сопротивления, но быстро превратилось в погоню за возможностью спасти всякого, кого только удастся.

То, что в итоге совершила эта «спасательная команда», оказалось поразительным. Нахум Ремба сыграл свою роль до конца. Он играл ради своей жизни и жизней других. Он убедил немцев, что является главным врачом гетто, а помогающая ему Ала – старшая медсестра при нем. Они подыграли уловке нацистов, выдававших происходящее за «переселение». Чтобы поддерживать эту иллюзию, самодовольные немцы потакали «одураченным», как они думали, еврейским медикам. Главной целью оккупантов было следить за порядком во время транспортировки, поэтому убыль из числа депортируемых нескольких евреев ничего не значила.

За несколько дней Нахум Ремба стал самым известным человеком на Умшлагплац, и его авторитет главного врача гетто – вместе с белым халатом и врученными в нужные руки взятками – был неоспорим даже для немцев. Он и Ала настаивали на освобождении тех, кто был слишком слаб или мал, чтобы ехать. Они реквизировали машину «Скорой помощи» и загружали в нее взрослых и детей. Марек Эдельман сновал среди толпы с карманами, набитыми подписанными Алой документами, свидетельствующими, что счастливый обладатель такой бумаги слишком болен, чтобы путешествовать.

Конечно же, они не могли спасти всех. Тем летом и в начале осени с площади было отправлено в лагеря больше трехсот тысяч человек, а этой маленькой группе удалось спасти во время образовавшегося трехнедельного окна только двести или триста. Но важен был каждый. Это были жизни, эхом отозвавшиеся в цепи поколений. Среди спасенных были дети из приюта номер 27 на улице Тварда, которых немцы планировали отправить в Треблинку. Ала и Нахум вытащили с Умшлагплац бойца Сопротивления по имени Эдвин Вайс. Старого друга, Йонаса Туркова, еврейского актера, который хорошо знал кузину Алы Веру Гран и Ирену Сендлер¹⁶⁷. Ала лично выхватила из толпы одну из младших сестер Йонаса.

Йонас запомнил потрясающую, безрассудную смелость Нахума Рембы в тот день. На Умшлагплац Йонаса сдавило напирающей толпой, которую загоняли в окруженные колючей проволокой загоны. И вдруг среди них появился Нахум со спокойной улыбкой на лице, излучая уверенность и спокойствие. Йонас знал, что любого, кто подойдет к немцу с таким видом, тут же пристрелят. Он и другие регулярно были свидетелями этого. На погрузочной платформе ответом на любой еврейский вопрос была пуля. Но Нахум не задавал вопросов, он раздавал приказы. Этот слишком слаб, чтобы отправлять его на восток, – будет говорить он, указывая на человека в толпе и добродушно пожимая плечами, словно не испытывая к нему особенного интереса. Нахум помнил главную мудрость гетто: никакого страха и печальных лиц. Те, кого он выдергивал из толпы, сразу же отправлялись в лазарет. Одним из них был Йонас. Жизнь или смерть, случайность судьбы.

В устроенном на площади лазарете Ала приказывала «больным» лечь в постель. Медсестры вокруг Йонаса суетились, накладывая свежие бинты. Все это походило на сон. Может быть, он уже умер? Но тут на пороге появился немецкий солдат, и Йонас понял, что он по-прежнему находится в гетто. Пока немец не ушел, Йонас лежал тихо, съежившись под одеялом. Наконец раздался сигнал, что все чисто. Двери временной клиники закрылись. Затем подъехали машины «Скорой помощи», чтобы забрать их в стационарную больницу.

Но это было еще не все. Гарантий безопасности в клинике – особенно в клинике – не было никаких. У двери хладнокровные немцы и их безжалостные подручные-украинцы придирчиво проверяли пациентов. Человек, лежащий рядом с Йонасом, выглядел, по их мнению, недостаточно больным. На таких, как он, сразу обрушивался приклад винтовки, и Йонас слышал страшные крики, когда человека поволокли к погрузочной платформе. Ала и Нахум в ужасе наблюдали за этим. Она приказала своим медсестрам сделать все, но не допустить, чтобы они потеряли хотя бы еще одного человека. Мы сломаем им ноги, если они будут выглядеть здоровыми. Объясните им это. Все ради того, чтобы убедить немцев168. В клинике раздавались и непритворные крики боли, но Ала не могла потратить несколько последних драгоценных доз успокоительного. Оно было нужно для детей. На ее тонкой фигуре развевался довольно просторный белый халат, и не единожды Ала делала что-то смелое и отчаянное. Именно для таких случаев она приберегала успокоительное. Шумным и напуганным детям, не способным симулировать болезнь, помогали заснуть, чтобы спасти их, поскольку охрана с малышами обращалась особенно жестоко169. Детей бросали на землю, схватив за пятки, били о стены вагонов, пока у них не разбивались головы, а матери в это время бились в истерике. Поэтому Ала, сунув самых маленьких под халат, проходила мимо часовых с детьми под мышкой, чтобы спрятать их в машинах «Скорой помощи». Она и Ремба отвлекали водителей, а Ала укладывала младенцев внутрь170. Ей всего лишь нужно было доставить их Ирене.

Безумная уловка Алы и Нахума действовала в течение нескольких недель. Ирена приходила к Але каждый день, спрашивая, чем она может помочь. Теперь на погрузочной платформе матери без раздумий доверяли своих детей Але, которую все звали не иначе как «добрая фея». Ала и Нахум работали на платформе по шестнадцать часов в день. Они неотлучно были здесь, постоянно находились в движении. Это означало, что они стали одними из последних невольных свидетелей трагедии в гетто, случившейся днем 6 ноября. В то утро в качестве прелюдии к полной ликвидации «маленького гетто» эсэсовцы пришли за детьми в приют доктора Корчака¹⁷¹. Среди почти двухсот его подопечных были и те тридцать два еврейских ребенка, которых Ян Добрачинский вернул в гетто через брешь в стене меньше года назад. Об этих мальчиках и девочках Ирена всегда думала как о своих.

Слухи о том, что приют доктора Корчака будет ликвидирован, разнеслись по гетто с девяти утра. Ирена обычно приходила в приют днем, когда ее работа была закончена и начиналась погрузка на Умшлагплац. В тот день, когда это случилось, она пришла гораздо раньше обычного¹⁷². Ирену в приюте все знали, и она была одним из любимых детьми гостей на их любительских театральных постановках. Дети визжали от удовольствия при виде ее маленьких подарков и комичных выходок, и она всегда останавливалась, чтобы уделить минутку «своим». Когда Ирена услышала, что детей собираются отправить в лагерь, она устремилась к улице Сиенны, надеясь успеть застать там старого доктора, чтобы предупредить его об этом или помочь¹⁷³.

Но в приюте уже раздавали приказы эсэсовцы. «Детей должны были забрать одних», – вспоминал один из свидетелей, и доктору Корчаку дали пятнадцать минут на их сборы¹⁷⁴. Но он упорно отказывался уходить. «Вы же не бросите больных детей ночью, – упрямо твердил он дрожащим от волнения и ярости голосом, – вы же не оставите детей одних в такое время»¹⁷⁵. Возглавляющий группу офицер СС рассмеялся и сказал профессору, что, раз уж он так хочет, пусть отправляется вместе с детьми, и с добродушным видом попросил держащего скрипку двенадцатилетнего мальчугана сыграть по пути что-нибудь веселое. Так дети и отправились из приюта, напевая песни¹⁷⁶.

Путь к платформе через гетто с юга на север был нелегким, для детей он мог занять не меньше трех-четырех часов177. Ирена первая увидела их выходящими из-за угла Железной и поворачивающими на улицу Лешно. День был изнурительно жарким, «безумно душным», говорила она потом, и детям периодически нужно было останавливаться и отдыхать, но, повернув за угол, они продолжили уверенно маршировать178. Ирена тут же поняла, что доктор скрыл от детей всю грозящую им опасность. Встревоженные горожане держались подальше от перекрытых улиц, и Ирена вспоминала впоследствии, что прохожих были единицы. Те, кто отважился выходить на улицу, старались идти быстро, пригнув голову и не попадаться немцам на глаза. Но множество людей в тот день, включая Йонаса Туркова, смотрели из окон или из-за стен домов в изумленном молчании на доктора и его детей, идущих из гетто к платформе179. Лицо доктора Корчака выглядело застывшей маской напряженного самоконтроля, Ирена знала, что он очень болен и как тяжело это ему дается. Но в то утро спина доктора была прямой, и он нес на руках одного из уставших малышей. Может, я сплю? – крутилась мысль в голове у Ирены. – Возможно ли такое? В чем вообще могут быть виновны эти дети?180 На углу пустынной улицы она встретилась взглядом с доктором. Он не остановился поздороваться с ней, не улыбнулся и не сказал ни слова. Доктор просто продолжал идти. Дети дисциплинированно вышагивали рядами по четыре человека, наряженные в свои лучшие, праздничные одежды. И тут Ирена заметила, что несли самые маленькие.

В руках они стискивали кукол, которых сделал для них доктор Витвицкий¹⁸¹. Ирена сама проносила их через блокпосты. Она раздавала их в молодежных центрах, и когда детям позволили взять с собой в дорогу всего по одной вещи, они выбрали их. «Сжимая в маленьких ручках этих кукол, прижимая их к сердцу, они шли в свою последнюю прогулку», – говорила Ирена¹⁸². Она знала то, чего не могли знать они. Что они отправляются на погрузочную площадку и далее на казнь.