* * *
Прошел, наверное, не один час, пока Настя в полном одиночестве сидела, забившись в угол палатки, и тряслась от страха. Где-то на улице ходили люди, переговаривались и иногда даже смеялись. Сквозь тонкие стены она отчетливо слышала их голоса, однако ни одного слова понять не могла. Становилось все жарче, и нестерпимо хотелось пить, но Настя боялась даже выглянуть из палатки.
При виде уже знакомого индейца, вошедшего внутрь, девушка вздрогнула и замерла в ожидании, а когда он приблизился, резко отпрянула в сторону.
— Идем, — на плохом испанском произнес туземец и схватил Настю за руку.
— Куда? — прошептала Настя.
— Идем, — повторил тот и рывком заставил ее подняться.
— Я хочу воды, — девушка словно со стороны услышала свой жалобный голос, отчего ощутила еще больший страх, к которому теперь примешивалось и чувство унижения.
Туземец несколько секунд смотрел на нее, словно что-то раздумывая, а после без слов потащил за собой.
Какое-то время они шли между палатками, подобными той, где сидела Настя.
«Куда делись все люди? Ведь еще недавно я слышала много голосов…» — невольно подумала девушка, оглядываясь по сторонам.
Ответ нашелся, когда индеец вывел ее наконец на открытую площадку, вокруг которой скопилось много народу. Коренастые сухопарые мужчины, одетые в одни набедренные повязки, и невысокие женщины, на которых красовались лишь цветные тканые юбки до середины икры, о чем-то громко между собой разговаривали. Тут и там, путаясь у них под ногами, сновали дети. Но все сразу же стихли, когда в центре появилась Настя. Конвоир с пленницей между тем пересек площадь и остановился у высокого столба на противоположном краю. Кто-то подал ему веревку, после чего индеец крепко привязал к этому столбу едва сопротивляющуюся Настю. Потом он махнул рукой и что-то сказал стоящему неподалеку мужчине. Через несколько минут тот принес глиняную чашу, наполненную водой, и приблизил ее ко рту девушки, позволив той сделать несколько глотков.
— Теперь смотреть, — проговорил ее конвоир и показал пальцем в сторону строения, напоминающего скошенную пирамиду, одной из сторон которой являлась лестница. У ее подножья стояло пятеро мужчин, одетых в одинаковые черные накидки. Настя заметила, что сейчас внимание всей толпы переключилось на этих людей в черном.
Из-за пирамиды вышло еще двое индейцев, они вели под руки девушку в белом одеянии. Она еле передвигала ногами, а ее голова то и дело безвольно падала на грудь. Создавалось впечатление, что ее накачали какими-то транквилизаторами или наркотиками. Настя не сразу узнала ее, а после не могла сдержать встревоженного крика:
— Кончита?!
— Сегодня мы жертвовать ее для Юкили, — услышала она рядом голос индейца-конвоира, но даже не повернулась в его сторону. Ее глаза были прикованы только к Кончите.
— Капитан Альваррес забрать сына нашего вождя, — продолжал тем временем ее страж. — И убить его верный слуга. Если до завтра Альваррес не вернуть нам наследник, ты тоже будешь жертвовать для Юкили…
— Жертвовать?.. — теперь Настя снова глядела на индейца, ее побледневшие губы дрожали. — Что это значит?
— Смотреть, — сухо повторил тот и сделал шаг назад, прячась за спину девушки.
Насте ничего не оставалось делать, как последовать его приказу.
А в это время события у пирамиды продолжали разворачиваться. «Люди в черном», как мысленно обозвала их Настя, стали гуськом подниматься по лестнице вверх. За ними следом почти несли Кончиту. Оказавшись наверху, вся «черная» процессия жрецов разместилась по кругу площадки, в середине которой виднелся некий алтарь наподобие ложа. Кончиту подвели к нему и сняли с нее одежду. Обнаженную, ее положили на алтарь. Сопровождающие девушку индейцы спустились вниз, теперь на площадке оставались лишь «люди в черном». Четверо из них стали по углам алтаря. Одни взяли Кончиту за запястья рук, другие придерживали за щиколотки. Пятый жрец подошел к девушке слева и занес над ней руку. Настя содрогнулась, когда заметила, как на солнце блеснуло лезвие ножа, и, осознав, что последует за этим, крепко зажмурилась и стиснула зубы.
Торжествующий возглас толпы заставил ее вновь открыть глаза, но увидев то, что привело людей в экстаз, Настя все-таки закричала. Вспоротое вдоль груди тело Кончиты было сброшено вниз с пирамиды, а над собой в руках главный жрец держал ее еще пульсирующее сердце.
Настя кричала и кричала, пока кто-то не плеснул ей в лицо холодной водой.
— Прекратить, — угрожающе произнес индеец-конвоир. — Молчать…
Настя судорожно задышала, давясь слезами. Ее разум не мог принять увиденное убийство, а сердце сковывал леденящий ужас. Насте казалось, что сейчас самым лучшим для нее будет умереть самой.
А тем временем туземцы, похоже, приготовились праздновать состоявшееся жертвоприношение: разожгли костер, водрузили на него тушу какого-то животного, женщины закружились в неком ритуальном танце… Настя уже не рыдала и не кричала, а, словно смирившись, просто смотрела на это сквозь пелену слез, которые не переставали струиться по щекам. Мозг будто затуманился, все воспринималось каким-то сном, кошмаром… Хотелось поскорей проснуться, но никак не получалось…
Потом кончились и слезы. Наступило глухое безразличие и апатия. Настя сползла по столбу вниз на колени и сидела неподвижно, уставившись в одну точку…
Начало смеркаться, когда к ней снова подошел ее несменяемый страж и протянул ей маленькую пиалу.
— Пей, — сказал он и, Насте показалось, даже чуть улыбнулся.
Она отрицательно покачала головой, отказываясь, но индеец настойчиво повторил:
— Пей, — и поднес пиалу прямо к ее губам.