– Э-эх! – заорал он, когда гранаты достигли цели, и громко расхохотался, вспомнив, как его дружок Эндрюс, едва держась на ногах, звал его, истошно вопя: «Нет, ты только посмотри, кого я нашел! Тут девчонка с четырьмя сиськами! Пойди полюбуйся на это чудо!…»
А внизу один за другим раздались два взрыва. Первым убило Абу, Роупера и Плевски, второй уничтожил полковника Моци.
Джон медленно поднялся.
– Оставайтесь здесь, – твердо сказал он сэру Джорджу и Мэрион.
Держа автомат наготове, он осторожно выбрался из укрытия и побрел по берегу. Слева на песке лежали неподвижные тела Сифаля, Лоренцена и Миетуса.
Джон взобрался на камень, служивший укрытием Моци и остальным, и глянул вниз. Все семеро… В воздухе пахло пороховым дымом.
По тропинке к берегу, с трудом передвигая ноги, торопливо спускался какой-то человек. Джон с любопытством рассматривал его. Вдруг человек остановился и склонился над чем-то лежавшим на земле.
В жарком мареве, тишиною нависшем над берегом, раздался удивленный возглас:
– Э-э!… А это еще что такое? Мертвяк, завернутый в одеяло!… Что за чертовщина?!
Крича и размахиваая руками, Гроган подбежал к Джону, но его слова утонули в реве мотора, донесшегося с моря. Самолетамфибия, вздымая пену, сорвался с места, поднялся в небо и, медленно набирая высоту, полетел к югу, скрывшись вскоре за горизонтом.
Джон обернулся. Сэр Джордж и Мэрион вышли из укрытия. Мэрион медленно подошла к Ричмонду, взяла его за руку и прижалась к нему. Джон почувствовал, как она дрожит. Он обнял ее и крепко прижал к себе.
За спиной Джон услышал голос сэра Джорджа, обращавшегося к незнакомцу:
– Да кто вы такой, черт возьми? Впрочем, это не важно. Вы подоспели весьма кстати…
Джон стоял, крепко обняв Мэрион и прижимая ее к себе, голоса за спиной слились в один расплывчатый звук… Он вдруг отчетливо представил себе ту возню и суматоху, которая скоро поднимется вокруг всех этих событий… Репортеры, политики, расспросы, дознания, утомительные, бесконечные разговоры…
Только все это рано или поздно обязательно кончится… Все, кроме того, что у него есть сейчас, кроме щемящего ощущения близости с Мэрион. Он посмотрел на нее, и она улыбнулась в ответ.
В тот же вечер, когда солнце уже клонилось за отроги Ла-Кальдеры, во двор вышел Дженкинс, неся в руках моток изоляционной ленты, баночку с краской и ведро со шпаклевкой.
Из ствола драконова дерева все еще сочился алый сок. Весь день Дженкинс был страшно занят, и только сейчас, когда немного освободился, у него появилась возможность помочь раненому растению. Обогнув помятые кусты, ворча и бранясь про себя, он подошел к дереву и некоторое время стоял, разглядывая покалеченный ствол, истекавший кровью. Казалось, она сочилась из самого сердца растения. Подобная картина могла вызвать слезы у кого угодно. Не так ли порой и люди уничтожают то, что неподвластно их пониманию, равняя с землей все вокруг, словно полчища дикарей… Ну что ж, есть вещи, которых уже не исправишь, но это дерево… Он, повар Дженкинс, пожалуй, мог бы продлить ему жизнь еще на тысячу лет, ибо был убежден, что садовник-самоучка все равно лучше, чем пять сотен вышколенных, обученных солдат… И Дженкинс приступил к работе, ворча и чертыхаясь, в то время как руки его терпеливо и заботливо выполняли свое доброе дело.
Виктор Каннинг
Клетка
Глава первая
Автобус на ухабах так трясло и подкидывало, что старику напротив сестры Луизы и кусок в горло не лез. На коленях у него поверх красного платка лежали рыбные лепешки и кусок овечьего сыра. Старым ножом с костяной рукояткой старик отрезал ломтик сочащейся брынзы, клал его на лезвие, подносил ко рту, держа под ним и лепешку, чтобы ни крошки не растерять. Сзади, из глубины автобуса кто-то окликнул старика и захохотал. Тот обернулся, ухмыльнулся, вдруг двинул ножом так, словно хотел пырнуть кого-то и, сморщив лицо от удовольствия, ответил кричавшему словами грубоватыми, не совсем пристойными. Сестру Луизу они не покоробили. По давней привычке она просто не обратила на них внимания. Где-то заиграл транзистор и женский голос – глубокий, хрипловатый, томный – разнес по автобусу жалобу об утраченной любви.
Монахиня отвернулась от старика и глянула в окно. Дорогу окаймляли заросли пробковых дубков. На их темном фоне в окне, словно в зеркале, отразилось ее лицо, а повыше – над верхушками деревьев – пролетел удод. Монахиня не отвела глаза от стекла – смотреть на свое лицо ей уже не казалось запретным. Ведь больше не придется выдумывать прегрешения просто ради исповеди. Можно хотя бы ненадолго позволить себе свободу, отринутую с уходом в монастырь. Три месяца назад тело предало сестру Луизу. Впрочем, ее плоть победила дух не в одночасье. Теперь монахиня понимала: за восемь лет земное начало постепенно пересилило стремление к истинному покою, обретаемому в святой преданности делу служения Иисусу Христу. И ничто уже не могло тронуть ее сердце, кроме гордыни – она и привела сестру Луизу на этот автобус, поддержит ее еще несколько кратких часов.
Старик порылся под сиденьем, вынул кожаный бурдюк с вином, поднес ко рту. Кадык медленно запульсировал, упираясь в латунную заколку на рубашке без воротника, а увядший цветок люпина выпал из-за ленты на поношенной шляпе старика и теперь лежал на красном платке у него на коленях. Какой-то парень с пиджаком через плечо прошел мимо монахини и стал у водителя. Тот вытащил из-за уха окурок. Парень чиркнул спичкой, водитель закурил. На парне была потрепанная голубая рубашка, тугая в плечах. Ноги у него были стройные, словно девичьи. Сестра Луиза опустила глаза и разгладила письмо, спрятанное под поясом.
Старик отрыгнул, транзистор заиграл военный марш. Сестра Луиза смотрела на дорогу. В детстве она часто бывала здесь, с удовольствием ездила по этим местам с матерью на заднем сиденье «Роллс-Ройса» – его вел Джорджио, одетый в зеленую ливрею с серебряными пуговицами, солнце сверкало на полированном черном козырьке его фуражки, а он с отвращением думал, что вскоре придется свернуть с шоссе на гравийку к морю; мать тем временем болтала без умолку – неугомонная, словно птица, она размахивала сигаретой «Балкан Субрейн», оставляя в воздухе легкие облачка дыма… мать, которой давно уже нет в живых.
Автобус притормозил. Монахиня встала и двинулась к выходу. Парень уже спрыгнул наземь. Больше никто выходить не собирался. Она достала письмо и протянула его водителю.
– Будьте любезны, отправьте его, когда приедете в Лагуш, – попросила она по-португальски.
– Конечно, сестра. – Он рассеянно кивнул. Монахиня изъяснялась на языке шофера уверенно и без ошибок, но он мгновенно понял – язык этот ей не родной. Шофер положил письмо на полку под спидометром.
– Спасибо.
Монахиня сошла и остановилась на обочине, пропустила автобус. Парень, насвистывая, пошел вдоль дороги, помахал вслед автобусу. Она дождалась, когда машина скрылась за поворотом, пересекла шоссе и направилась по тропинке, что спускалась по склону, извиваясь между низеньких зонтичных сосен, к гравийке, размытой зимними дождями – потому ее и ненавидел Джорджио. Последний раз она приезжала сюда в 15 лет, за год до смерти матери. С ними был и отец, что случалось чрезвычайно редко.
Солнце уже садилось, небо на западе окрасилось в зеленое и голубое – как перья у зимородка. За деревьями показалось море, спокойное в этот безветренный вечер, за что сестра Луиза была ему благодарна.
Монахиня подошла ближе, и ничто не проснулось у нее в душе, когда она миновала крытую черепицей виллу, заросшую плющом и вьюном. Поздние дикорастущие белые ирисы росли у стен, а на желтой штукатурке красной краской были выведены политические лозунги. У подножия холма тропинка поворачивала направо – ноги стали увязать в принесенном с моря песке – шла между редкими бедняцкими хижинами и крытыми соломой пляжными навесами. У винной лавки за грубо сколоченным столом выпивали трое рыбаков. Они оглядели сестру Луизу без любопытства, а невзрачный коротколапый коричнево-белый пес – хвост крючком – побежал за ней.