– Господи…
Гримстер наставил на него пистолет.
– Встань и повернись спиной.
Медленно, без вопросов, Гаррисон повиновался. Гримстер подошел ближе и обыскал его, ощупав карманы и похлопав по дождевику. Потом, все еще упирая пистолет в спину Гаррисона, сказал:
– А теперь сделай еще одолжение и объясни, почему тебе приказали меня убить – среди прочего.
По-прежнему тяжело дыша, Гаррисон тихо произнес:
– Джонни, ты же знаешь, что я не могу.
– Иначе я тебя убью. Избавиться от трупа не проблема.
– Тогда валяй. Я ведь собирался тебя убить. – Легкомыслие уступило место искренности. – Черт, если бы ты ударил на шесть дюймов ниже, попал бы по причиндалам и огорчил бы на всю жизнь.
– Среди прочего, – добавил Гримстер.
– Нет, Джонни, такое не для тебя – и не для меня. Ну, собрался – делай. Я дал тебе поймать лосося; сигаретку заслужил?
Гримстер сделал шаг назад, Гаррисон не спеша повернулся и достал из кармана сигареты и спички. Он прикурил, посмотрел на лежащего лосося, на торчащий из пасти крючок, на удилище, лежащее на берегу, и сказал:
– Старый добрый «Папа». В лучших семьях передается от отца к сыну. Значит, про Вальду – правда?
– Ты и сам это знал.
– Только догадывался. А ты, выходит, получил доказательства. – Гаррисон пожал плечами и чуть отодвинулся. – Так чего мне тебя бояться? Я бы убил тебя, но тебе я не нужен. Ты хочешь все сделать чисто и красиво, тебе нужен только один… причем не я. Да, Джонни, ты убийца, но у тебя главное – сантименты.
Гаррисон поднырнул под нависшую ветку боярышника у рыбацкого домика и пошел, не ища тропинки, по высокой траве, оставляя примятый след. Гримстер глядел, как Гаррисон идет к далекой железной дороге, перелезает через белую калитку – всегда закрытую, чтобы не пускать скот на полотно, – и исчезает за насыпью. И не было у Гримстера никаких чувств. Совсем никаких. Он повернулся, швырнул пистолет в реку и принялся собирать удилище. Свернутый жгутом носовой платок он продел через жабры и рот рыбы – чтобы можно было нести, и, перейдя реку вброд, побрел через лес к машине.
Сидя в машине, Гримстер снял с пальца кольцо с зарянкой. Никто не стал бы его убивать только ради убийства, даже люди Гаррисона. Гаррисон намеревался его убить, чтобы что-то взять. Среди прочего… Теперь он пожалеет об этом.
Гримстер начал внимательно изучать перстень.
Коппельстоун завтракал внизу, о вчерашнем говорил только малюсенький порез на подбородке. Анджела Пилч и Лили по утрам не спускались, предпочитая завтракать в своих комнатах. Крэнстон был в своем кабинете.
Гримстер заметил:
– Вы сегодня должны чувствовать себя ужасно.
– Я каждое утро должен, – улыбнулся Коппельстоун, – но не чувствую. Извините, что я вас покинул, – отвык от компании. Что, поймали утром рыбу?
– Двадцать фунтов, отличная добыча. Спасибо Гаррисону.
– Гаррисону?
Не называя имени Вальды, Гримстер пересказал все, что случилось, и добавил:
– Зачем Гаррисон хотел меня убить?
– Понятия не имею. Разобраться с ним?
– Пусть решает сэр Джон. А я знаю, что он может попытаться снова. Так что буду готов. – Гримстер откинулся в кресле и поиграл кофейной ложечкой. – Беда Департамента в том, что там усложняется простое и очевидное.
– Департамент – власть сама по себе. Сатанинская, хотя сам сэр Джон считает себя Папой. Цель оправдывает средства, все грехи отпускаются, а премьер-министр и весь кабинет на Даунинг-стрит с ума сошли бы, если бы знали, что там творится. Разумеется, они не знают и знать не хотят. Мы – департамент грязных средств: средств экономить деньги, обманывать работящих и талантливых, холить и лелеять легендарное чудовище, которое мы зовем национальной безопасностью. Департамент мог сыграть с Диллингом честно – исследовать изобретение и дать хорошую цену. И тогда мы с вами не сидели бы тут, а сэр Джон довольствовался бы ролью мирового судьи в масштабах страны и свой садизм применял бы к нарушителям дорожного движения и к случайным педофилам. Беда с государственными учреждениями, особенно связанными с обороной и безопасностью, в том, что они становятся автономными, обожествляют себя и отдаляются от жизни, которую знает человек с улицы. Да вы и сами понимаете.
– Иногда полезно снова услышать. В этом году сэр Джон, как обычно, проведет здесь две недели?