Рис. 2.2. Миграция в Великобританию из Карибского бассейна в отсутствие ограничений
Однако реальная ценность модели заключается не в том, что она наглядно объясняет причины тех или иных явлений, а в возможности использовать ее для того, чтобы предсказать последствия гипотетических ситуаций, включая политические изменения. Ниже, в главах 5 и 12, эта модель станет нашей рабочей лошадкой при анализе миграционной политики. Такой подход позволит нам показать, что реактивная политика порой приносит больше вреда, чем пользы, и что в нашем распоряжении имеются более приемлемые альтернативы.
На какое-то время оставим в покое равновесие в первом смысле, то есть ту точку, в которой темп миграции стабилизируется. Равновесие во втором смысле, то есть прекращение чистого притока людей, может наступить лишь в случае устранения разрыва в доходах. Обрисованная мной система сводится к простому взаимодействию уровней и потоков: величины диаспоры, состоящей из бывших мигрантов, и притока новых мигрантов. Простые уровнево-потоковые модели широко применяются во всевозможных ситуациях. В типичных уровнево-потоковых системах, представляющих собой грубую аналогию миграции, — таких как система с перетеканием воды между двумя сообщающимися сосудами, в которых она первоначально стояла на разном уровне, — сам поток постепенно приводит к исчезновению разрыва: один сосуд наполняется, а другой осушается. В нашем контексте такая ситуация наблюдалась бы в том случае, если бы миграция влекла за собой снижение доходов в странах, принимающих ее, и рост доходов в странах-источниках. Простые экономические модели, использовавшиеся для предсказания огромных выгод, которые принесет с собой глобальная миграция, не учитывают никаких других факторов. Мигранты играют роль уравнителей: в отсутствие препятствий к перемещению миграция продолжается до тех пор, пока не выравняются доходы. В этот момент мигранты могут в какой-то мере ощутить себя одураченными: они ничего не добились, перебравшись на новое место жительства. Те, кто останется на родине, в итоге выиграют ровно столько же. Коренное население страны, принимающей мигрантов, окажется в проигрыше, но оно может утешать себя тем, что другие получили больше, чем оно потеряло. В качестве описания результатов миграции XIX века из Европы в Северную Америку или, если на то пошло, из Эрнсбаха в Брэдфорд, эта модель служит неплохим первым приближением[20]. В начальный период освоения Среднего Запада мелкие фермеры могли стать хозяевами более крупных земельных участков, чем те, которые у них были в Европе. По мере заселения Среднего Запада и снижения перенаселенности в Европе размеры земельных наделов в обоих регионах уравнивались. В конце концов фермер Шмидт из Германии стал жить не хуже, чем фермер Шмидт из Айовы. Но при анализе миграции из страны, упустившей возможности для процветания и создания современной передовой экономики, эта простая модель оказывается бесполезной. Современной миграцией движет стремление не к владению землей, а к экономической эффективности.
Как мы увидим в следующих главах, силы обратной связи между миграцией и доходом, как в странах, принимающих миграцию, так и в странах — источниках миграции, носят слабо выраженный и неоднозначный характер. Более того, несмотря на ускорение миграции, ее масштабы незначительны по сравнению с количеством рабочей силы и в родных странах мигрантов, и там, куда они направляются. Поэтому механизм обратной связи зависит от мелких изменений и порождает слабую ответную реакцию. Миграция из бедных стран в богатые едва ли существенно скажется на величине разрыва в доходах.
Таким образом, мы имеем ряд хорошо обоснованных фактов, из которых вытекают важные последствия. Первый из этих фактов — наличие абсурдно широкого разрыва в доходах между бедными и богатыми странами, который при нынешних процессах глобального экономического роста останется широким еще несколько десятилетий. Второй факт — миграция не способна существенно сократить этот разрыв из-за того, что механизмы обратной связи слишком слабы. Третий факт — по мере продолжения миграции в течение нескольких десятилетий продолжится рост диаспор. Таким образом, разрыв в доходах сохранится, а условия миграции будут облегчаться. Из этого вытекает, что миграцию из бедных стран в богатые ожидает ускорение. На протяжении предсказуемого будущего международная миграция не достигнет равновесия: на наших глазах складывается неравновесное состояние колоссальных масштабов.
Об ускорении миграции однозначно свидетельствуют совокупные данные. В целом глобальное количество иммигрантов выросло с 92 млн в 1960 году до 165 млн в 2000 году. Но этот прирост скрывает коренные изменения в составе мигрантов. Миграция из богатого мира в бедный сократилась до нескольких миллионов человек. Миграция в пределах богатого мира вышла на плато: увеличение миграции в рамках Европы компенсируется сокращением миграции из Европы в страны Нового Света. Отметим, что на протяжении этого периода колоссально выросли объемы торговли и потоки капитала между странами богатого мира. Мы видим, что, несмотря на прогнозы об увеличении миграции вследствие неизбежной глобализации, в богатом мире этого не произошло. Объемы миграции между развивающимися странами возросли несущественно — примерно с 60 млн до 80 млн человек. Напротив, резко усилилась миграция из бедных стран в богатые — менее чем с 20 млн человек до 60 млн с лишним. Более того, прирост ускорялся от десятилетия к десятилетию. Сильнее всего — и в абсолютном, и в относительном плане — миграция выросла в 1990–2000 годы; для более позднего периода у нас отсутствуют глобальные данные. Разумно предположить, что в 2000–2010 годы это ускорение продолжилось.
Богатые общества отвечали на ускорение миграции ужесточением иммиграционного контроля. В первую очередь это происходило по той причине, что ускорение миграции совпало с замедлением экономического роста в богатых экономиках: золотое тридцатилетие подошло к концу. Уровень безработицы, к моменту ослабления контроля за иммиграцией снизившийся приблизительно до 2 %, достиг уровня примерно в 8 % и застыл на нем. Рост безработицы не был вызван иммиграцией, но он лишил силы очевидные аргументы, послужившие основанием для открытия границ, в то же время породив не менее очевидные аргументы за то, чтобы снова их закрыть. Вследствие несогласованности политических процессов и экономических циклов в разных странах одни страны вводили более строгие правила миграции почти одновременно с тем, как другие осуществляли их либерализацию. Если в 1965 году миграция подверглась существенной либерализации в США, то Великобритания в 1968 году впервые приняла меры к ее ужесточению. Австралия, в 1960-е годы активно субсидировавшая иммиграцию, в 1990-е годы наложила на нее серьезные ограничения.
Но если первоначальное открытие границ основывалось немногим более чем на краткосрочных политических соображениях, то и за последующим введением ограничений не стояли ни серьезное понимание процесса миграции и его последствий, ни продуманная этическая позиция. Миграционная политика проводилась исподтишка и нерешительно. Как ни странно, главные политические партии уклонялись от каких-либо решений в сфере миграционной политики, несмотря на то что она вышла на первые места в рейтингах политических приоритетов избирателей. Левые политики, к тому моменту в основном поддерживавшие миграцию, явно «замалчивали этот вопрос, допускали столько миграции, сколько мы могли вынести, и утверждали, что она способствует экономическому росту». Позиция правых политиков, к тому времени в целом выступавших против миграции, принимала форму «смутного противодействия миграции при отсутствии каких-либо откровенных шагов из страха прослыть расистами либо сделать что-либо, что могло бы замедлить экономический рост». Природа не терпит пустоты, и точно так же ведут себя политики-оппортунисты. Пространство, не занятое главными политическими партиями, быстро захватили всевозможные гротескные фигуры: расисты, ксенофобы и психопаты сумели завлечь в ряды своих сторонников обычных, вполне достойных граждан, у которых вызывает все больше беспокойства молчание главных партий. К настоящему моменту экстремистов сдерживает лишь мажоритарная избирательная система. В США и Великобритании, где наличие такой системы осложняет выживание третьих партий, экстремистам не удалось прочно встать на ноги. Однако практически во всех обществах с более инклюзивными избирательными системами партии, сделавшие ставку на антииммигрантскую политику, сейчас получают поразительно большую долю голосов. Главные партии, напуганные становлением экстремистских сил, еще сильнее уклоняются от обсуждения проблемы иммиграции, вместо того чтобы вести разумную дискуссию по этому вопросу. Можно рассматривать такой результат либо как шокирующее разоблачение простых людей, либо как шокирующее разоблачение главных партий: лично я придерживаюсь последней точки зрения. Не стоим ли мы в двух шагах от катастрофы, если в некоторых европейских странах около пятой части коренного электората тратит свои голоса на поддержку маргинальных партий из-за того, что главные партии не желают должным образом обсуждать проблему, которую их избиратели справедливо или несправедливо считают самым важным вопросом, стоящим перед их страной?
Так как же должна выглядеть честная дискуссия о миграционной политике? Во-первых, она должна основываться на беспристрастно собранных фактах — таких как три вышеназванных главных факта. Разумеется, в придачу к этим существует много других фактов, и некоторые из них будут рассмотрены в следующих главах. Опираясь на эти факты, следует начать открытое обсуждение вопроса об этичности иммиграционных ограничений. Если все такие ограничения априори являются этически нелегитимными, то миграция достигнет размеров, намного превышающих наблюдавшиеся в предыдущие десятилетия. Если же они легитимны, то им будут противостоять резко возросшие силы спроса, вследствие чего намного большее значение приобретут принципы и механизмы контроля.
Часть II
Принимающая сторона: «добро пожаловать» или «понаехали тут»?
Глава 3
Социальные последствия миграции
В данном разделе я собираюсь рассмотреть вопрос о том, каким образом будущая миграция может сказаться на коренном населении стран, принимающих мигрантов. В этой фразе ключевым является слово «будущая». Вопрос «Принесла ли миграция пользу или вред?» сейчас интересует меня в меньшей степени. Если он непременно требует ответа, я сказал бы, что пользы от миграции все же было больше, но это сейчас несущественно. На секунду представим себе невероятную ситуацию: всеобщее убеждение в том, что миграция была вредна. Даже в таком случае ни один разумный человек не станет требовать репатриации мигрантов и их потомков. В современных богатых обществах массовые изгнания немыслимы. Поэтому, несмотря на конкретность и абсолютную осмысленность вопроса «Принесла ли миграция пользу или вред?», ставить его так же неуместно, как спрашивать: «Стоило ли вам рождаться на свет?». Вопрос, который я в итоге собираюсь рассмотреть, носит гипотетический характер: если нас ожидает существенный прирост миграции, как она скажется на населении принимающих ее стран? Как было показано в главе 2, в отсутствие эффективного контроля миграция неизбежно ускоряется, и потому этот вопрос, несмотря на его гипотетичность, вполне уместен. С целью направить ваши мысли в нужную сторону сразу же укажу, что воздействие миграции в первом приближении можно изобразить в виде перевернутой U-образной кривой: умеренная миграция полезна, а крупномасштабная — вредна. Поэтому для нас важен не вопрос о том, полезна ли миграция или вредна, а о том, какое количество мигрантов является оптимальным. В свою очередь, ниже будет показано, что ответ на этот вопрос зависит от того, насколько быстро мигранты вливаются в состав коренного населения.
Поскольку данный раздел посвящен влиянию миграции на население принимающих ее стран, следует признать, что некоторые экономисты считают бесполезной саму постановку этого вопроса, не говоря уже о попытках ответить на него. Наиболее типичные этические рамки, используемые в экономике, носят утилитарный характер: «максимум счастья для максимального числа людей». В применении к таким глобальным проблемам, как миграция, они дадут простой и поразительный ответ: то, что происходит с коренным населением стран, принимающих миграцию, несущественно до тех пор, пока мир в целом выигрывает от миграции. Несмотря на то что этот универсально-утилитарный моральный компас является стандартным в экономическом анализе, он слабо связан с тем, что думает большинство людей. Ниже мы вернемся к этому моменту. Другое возражение, связанное с постановкой этого вопроса, выдвинул Майкл Клеменс, видный экономист и сторонник более массовой миграции, спросивший: «Кто это — „мы“?»[21]. Он утверждает, что с точки зрения какого-нибудь будущего столетия «нами» будут считаться потомки как современного коренного населения, так и мигрантов. Поэтому, по его мнению, необходимо задаться вопросом о том, принесет ли иммиграция долгосрочные блага этим потомкам. Как мы увидим ниже, я думаю, что такая попытка представить себе будущее может быть полезна. Но в данном случае аргумент Клеменса попахивает жульничеством. Чтобы понять недостатки того или иного аргумента, иногда приходится довести его до крайности. Чисто гипотетически предположим, что массовая иммиграция привела к исходу большей части коренного населения, однако оставшиеся вступили в браки с иммигрантами, и их совместное потомство живет лучше, чем жили они сами. Зная это заранее, коренное население могло сделать разумный вывод о том, что массовая иммиграция не отвечает его интересам. Будет ли законным ограничение на прибытие мигрантов, введенное на основе такого понимания своих интересов, зависит от того, признана ли свобода передвижения в качестве глобального права.
Можно также указать, что коренное население любой страны — это полукровки, потомство прежних волн иммиграции. В какой степени это утверждение верно, зависит от конкретного общества. Несомненно, дело обстоит именно так в случае стран Северной Америки и Австралазии, представляющих собой результат иммиграции XIX века. Поскольку Великобритания — остров, очевидно, что все ее коренные жители являются потомками иммигрантов в том или ином поколении, однако вплоть до середины XIX века состав британского населения отличался поразительной стабильностью. Недавние успехи в изучении ДНК позволили выявить генетические цепочки предков одного пола: сын — отец — дед и далее обратно в прошлое, или дочь — мать — бабушка и т. д. Как ни странно, выяснилось, что около 70 % современных жителей Британии являются непосредственными потомками людей, населявших Великобританию в донеолитические времена, то есть ранее 4000 года до н. э.[22] С того времени по Британии периодически прокатывались волны иммиграции. Неолитическая культура и технологии, скорее всего, были принесены сюда иммигрантами. Потомки англосаксонских и норманнских иммигрантов совместно создали английский язык, благодаря своему мультикультурному происхождению отличающийся непревзойденным лексическим богатством. Иммигранты гугенотского и еврейского происхождения сыграли важную роль в развитии британской торговли. Однако все эти миграции, растянувшиеся на период в шесть с лишним тысяч лет, судя по всему, в целом имели весьма скромные размеры. Следствием этого обстоятельства стала стабильность: непрерывные браки между жителями острова со временем привели к тому, что всякий человек из далекого прошлого, чьи потомки дожили до наших дней, наверняка был предком всего современного коренного населения. В этом смысле коренное население Британии буквально имеет общую историю: и короли, и королевы, и их слуги являются нашими общими предками. И вряд ли Британия в этом отношении является исключением. Но сейчас нас интересует, можно ли отрицать право на ограничение иммиграции исходя из того факта, что коренное население само состоит из очень отдаленных потомков иммигрантов. Те, кому повезло подняться по лестнице, не должны втаскивать ее наверх вслед за собой. Но насколько эта аналогия уместна в случае миграции, зависит от контекста. Прибывшие в Британию донеолитические люди обживали незаселенную территорию, точно так же, как это делали первые обитатели любых других стран мира. Они не пользовались разрывом в доходах между устоявшимися обществами, стимулирующим современную миграцию. Собственно говоря, на протяжении тысячелетий после своего заселения Европа была не более процветающим регионом, чем другие части света. Первые поселенцы не взбирались по лестнице, и потому их наследников не обвинишь в том, что они убирают ее за собой.
Но сейчас я предлагаю временно отложить вопрос о том, этично ли контролировать миграцию. Вне зависимости от того, имеется ли у коренного населения моральное право управлять миграцией в своих собственных интересах, в настоящее время оно обладает юридическим правом на такое управление. Поскольку мало найдется таких государств, которые бы претендовали на право ограничивать выезд из страны, контроль за глобальной миграцией в конечном счете осуществляется исключительно от имени коренного населения и его предполагаемых интересов. Впрочем, несмотря на демократический режим, существующий в богатых странах, проводимая ими миграционная политика зачастую не соответствует предпочтениям коренного электората. Например, в Великобритании 59 % населения (включая иммигрантов) считают, что в стране уже и так «слишком много» иммигрантов. Тем не менее в долгосрочном плане коренное население демократических стран будет терпеть иммиграцию лишь до тех пор, пока считает, что она ему выгодна.
Поэтому, не тратя лишних слов, ответим на вопрос: каким образом миграция сказывается на положении коренного населения и как это воздействие различается в зависимости от ее масштабов? К счастью, в последнее время по этой теме были проведены обширные исследования. Будучи экономистом, я в первую очередь, естественно, изучал экономические последствия миграции. Однако я пришел к выводу о том, что в данном случае экономические аспекты вряд ли будут играть решающую роль. Несмотря на полемические заявления обеих сторон, участвующих в дискуссии об иммиграции, факты говорят о том, что чистое воздействие миграции обычно бывает не слишком значительным. В большинстве обществ миграционная политика должна определяться не на основе экономических последствий. Поэтому попробуем поставить на первое место не экономические, а социальные результаты, а затем попытаемся оценить их в сочетании друг с другом.
Социальные последствия миграции зависят от характера связей между иммигрантами и принимающим их обществом. В крайнем случае к ним относятся исключительно как к трудящимся, запрещая им становиться членами общества в каком-либо ином качестве. Такой подход принят лишь в некоторых принимающих обществах, по этой причине не ощущающих на себе иного воздействия миграции, кроме чисто экономического. Однако в большинстве стран иммигранты не просто входят в состав рабочей силы, а становятся частью общества, и потому различными способами взаимодействуют с другими людьми. Миграция повышает разнообразие общества. В некоторых отношениях это полезно: разнообразие обеспечивает больше возможностей, и потому создает дополнительный стимул и выбор. Но в то же время разнообразие приносит с собой проблемы. Причиной этого служит то, что в современной экономике благосостояние существенно возрастает благодаря фактору, который можно назвать взаимным вниманием.
Под взаимным вниманием я понимаю нечто более существенное, чем взаимное уважение, — нечто близкое к сочувствию или благожелательной симпатии. На проявление взаимного уважения способен всякий, кто держится на уважительном расстоянии от остальных, соблюдая принцип невмешательства, действующий в обществе типа «Не трогай меня». Напротив, на взаимном внимании строятся два типа поведения, играющие принципиальную роль в успешных обществах.
Первый из них — это готовность лиц, добившихся успеха, оказывать финансовую помощь менее удачливым. Несмотря на то что такая помощь приобрела сильно политизированный характер и подается как конфликт между либертарианской и социалистической идеологиями, реально ее корни скрываются в отношении людей друг к другу. Под этим я имею в виду не то, как следует учитывать благосостояние всех прочих жителей Земли — чего требует универсалистская версия утилитаризма, получившая широкое распространение в экономике, — а то, как мы относимся к другим членам своего собственного общества или, в более широком смысле, как мы определяем пределы того, что считаем своим обществом. Взаимное внимание, или сочувствие, порождает чувство лояльности и солидарность с менее везучими членами нашего сообщества.
Кроме того, взаимное внимание оказывает важное влияние на экономику посредством сотрудничества. Вступая в отношения сотрудничества, люди способны обеспечивать себя общественными благами, которые сложно получить при использовании чисто рыночных механизмов. Сотрудничество укрепляется доверием, которое, однако, станет чистым донкихотством, если не основывать его на разумном предположении о том, что на доверие нам ответят доверием. Фундамент рационального доверия — понимание того, что для общества характерно взаимное внимание: в силу того, что люди сочувствуют друг другу, разумно допустить, что их сотрудничество будет взаимным.
Результаты этого сотрудничества зачастую бывают непрочными. Самое популярное общественное учреждение в Великобритании — Национальная служба здравоохранения. На первый взгляд, НСЗ нуждается не в сотрудничестве, а в экономической помощи путем выплаты налогов, но на самом деле ей требуется и то и другое. Неписаным условием ее работы является готовность прощать ей мелкие ошибки. Это условие в последнее время выполняется так слабо, что все более серьезная доля бюджета НСЗ поглощается выплатами по искам. После того как такие иски стали обычным делом, со стороны людей, пострадавших от ошибок НСЗ, было бы донкихотством не требовать возмещения ущерба. Но это неизбежно снижает качество услуг, поскольку у НСЗ не хватает на них денег. Кроме того, НСЗ все меньше готова признавать свои ошибки, а следовательно, учиться на них. Замена снисходительности судебными исками представляет собой пример краха хрупкого равновесия, обеспечивавшегося сотрудничеством.
Каждое общество должно внимательно относиться к компромиссу между выгодами большего разнообразия и издержками пониженного взаимного внимания. Однако один принцип вполне ясен. Выгодам большего разнообразия свойственно сокращение отдачи: иными словами, подобно большинству аспектов потребления, по мере роста разнообразия оно приносит все меньше и меньше выгоды. И напротив, по достижении некоего заранее неизвестного момента издержки, связанные со снижением взаимного внимания, резко возрастают в связи с переходом порога, за которым сотрудничество становится нестабильным. Игра в сотрудничество — вещь хрупкая: если надавить слишком сильно, все рухнет. Выражаясь наукообразно, равновесие обладает лишь локальной стабильностью. Таким образом, умеренная миграция, скорее всего, окажется выгодна для общества, в то время как непрерывная массовая миграция влечет за собой риск серьезных издержек. Оставшаяся часть главы будет посвящена рассмотрению этих потенциальных издержек.
Благодаря исследованиям в сфере экспериментальной экономики мы сейчас понимаем, какие факторы обеспечивают продолжение сотрудничества. В принципе успешное сотрудничество — это маленькое чудо, ведь если почти все остальные сотрудничают друг с другом, то любая задача будет решена и без моего участия: так зачем же мне нести издержки этого участия? В случае почти всеобщего сотрудничества у каждого индивидуума появится сильный стимул к «жизни на халяву», и потому сотрудничество обычно бывает нестабильным. Выясняется, что продолжение сотрудничества обеспечивается не одним лишь массовым проявлением доброй воли. Ключевым ингредиентом служит наличие достаточно большого числа тех, кто работает усерднее других. Плоды их усердия позволяют наказывать уклоняющихся от сотрудничества. В большинстве современных обществ люди проявляют все меньше склонности к тому, чтобы оценивать чужое поведение. Однако мы можем позволить себе роскошь благодушия лишь при наличии людей, не склонных к сантиментам и трезво мыслящих. Наказания стоят дорого, поэтому люди готовы прибегать к ним лишь тогда, когда в достаточной мере прониклись не только благодушием, но и возмущением в адрес «халявщиков». Сотрудничество является делом непрочным, потому что если достаточно большому числу людей удается уйти от наказания, то рациональной стратегией становится отказ от сотрудничества. Роль героев, исполняемая людьми, наказывающими за уклонение от сотрудничества, в свою очередь, создает возможность появления абсолютных злодеев. Мелкие злодеи — это люди, не участвующие в сотрудничестве, а сверхзлодеи — люди, наказывающие героев. Опять же, поскольку наказание весьма затратно, то систематическое удовлетворение от наказания героев можно получить лишь в том случае, если существуют люди, возмущающиеся не теми, кто подрывает сотрудничество, а теми, кто принуждает к нему других. С какой стати кто-то может стать носителем такой извращенной морали? Во-первых, причиной этого может стать идеологическая оппозиция к сотрудничеству, вызванная верой в высшую ценность индивидуализма, заставляющей видеть в лицах, пытающихся навязать сотрудничество, врагов свободы. Но для нас более важна возможность того, что некоторые люди воспринимают наказание как покушение на свою честь, даже если они виновны в предъявляемых им обвинениях. Более того, некоторые люди могут ощущать непреодолимую личную преданность другим людям, даже если те — «халявщики», и, соответственно, возмущаться попытками наказать их за такое поведение.
Доверие и желание сотрудничать не возникают сами по себе. Они не являются врожденными признаками «благородного дикаря», которого испортила цивилизация: в этом отношении Жан-Жак Руссо пал жертвой вопиющего заблуждения. Факты свидетельствуют ровно об обратном: доверие и готовность к сотрудничеству за пределами семьи приобретаются вместе с прочими полезными склонностями, накапливающимися в современном процветающем обществе. Бедные общества бедны еще и потому, что не обладают этими склонностями. Каким образом поддерживается отсутствие доверия, раскрывается в двух новых блестящих исследованиях, посвященных Африке. Одно из них опирается на кропотливую реконструкцию далекого африканского прошлого, произведенную историками за последние десятилетия. В совокупности историками зафиксировано более 80 кровавых межгрупповых конфликтов, произошедших до 1600 года. Тимоти Бесли и Марта Рейнал-Квероль попытались обозначить каждый из этих конфликтов его географическими координатами и выяснить, как они коррелируют с современными конфликтами[23]. Эта корреляция оказалась поразительно сильной: насилие более чем четырехвековой давности проявляет тревожную склонность к повторению в наши дни. Какой механизм отвечает за эту долговечность насилия? Исследователи предполагают, что механизмом передачи насилия служит отсутствие доверия, порождаемое насилием и сохраняющееся спустя многие десятилетия. Нежелание идти на сотрудничество может усиливаться своим собственным кодексом чести — вендеттой, требующей отвечать злом на зло. Вендетты являются типичной чертой клановых сообществ. В историческом плане кланы представляли собой наиболее распространенную основу социальной организации, и во многих бедных странах такая ситуация сохраняется по сей день[24]. Как показывает Стивен Пинкер, вендеттам свойственна склонность к нарастанию, потому что причиненное зло систематически преувеличивается пострадавшими и преуменьшается обидчиками, в силу чего возмездие, являющееся обоснованным в глазах ранее пострадавших, воспринимается его очередными жертвами как новое зло[25]. С вендеттами можно покончить лишь совершенно отказавшись от кодекса чести. Классический пример такого отказа — прекращение дуэлей в Западной Европе в XIX веке: он завершился культурной революцией, после которой дуэли стали выглядеть нелепостью.
Еще одно новое исследование посвящено наследию африканской работорговли. В то время как межплеменные конфликты ведут к краху доверия в отношениях между группами, работорговля уничтожила доверие внутри групп: нередко люди продавали работорговцам членов своих собственных семей. Натан Нанн и Леонард Уанчекон показывают существование соответствия между интенсивностью работорговли прежних столетий и современным низким уровнем дохода на душу населения[26]. Механизмом этой связи опять же является хроническое отсутствие доверия.
Среди хорошо известных мне обществ едва ли не наиболее низкий уровень доверия наблюдается в Нигерии. Сама по себе Нигерия — энергичная, живая страна, а ее жители трудолюбивы и находчивы. Но при этом нигерийцы радикально, принципиально не доверяют друг другу. Оппортунизм, ставший неотъемлемой чертой типичного нигерийца, является результатом десятилетий, если не столетий, в течение которых доверие было донкихотством. При этом он никак не связан с бедностью: в Нигерии я обычно останавливаюсь в хороших отелях, где не бывает бедных постояльцев. Тем не менее в моем номере всегда висит уведомление: «Уважаемые гости! Перед вашим отъездом все содержимое вашего номера будет проверено по списку» — администрация отеля знает, что в противном случае уважаемые гости унесут из номера все, что смогут. Более серьезным аспектом оппортунизма нигерийского общества служит то, что нигерийцы не могут застраховать свою жизнь — по той причине, что вследствие оппортунизма соответствующих должностных лиц там совсем не нужно умирать для того, чтобы получить свидетельство о смерти. В течение какого-то времени эта ситуация была очень привлекательной для тех нигерийцев, в чьих глазах крупный куш более чем компенсировал угрызения совести, вызванные получением страхового полиса. Но после того как таких людей стало слишком много, хрупкое соглашение, на котором основывается страхование жизни, развалилось. Очевидно, в данном случае корень проблемы скрывался в неготовности врачей соблюдать профессиональные нормы.
Если уровень доверия заметно различается от общества к обществу, то будет различаться и тактика, используемая людьми в играх, требующих сотрудничества. Недавно этот факт подтвердился в ходе игровых экспериментов[27]. Группа исследователей организовала в шестнадцати странах мира одну и ту же игру, проводившуюся в стандартных лабораторных условиях силами университетских студентов. По результатам этих игр выяснилось, что в некоторых странах катастрофически многочисленны сверхзлодеи. Предпринимавшиеся героями попытки наказывать «халявщиков» вызывали возмущение и наказание самих героев. Далее исследователи задались вопросом о том, существует ли систематическая связь между этими различиями в поведении и наблюдаемыми особенностями тех стран, в которых жили студенты. В непосредственном плане различия в поведении были связаны с различиями в количестве социального капитала — иными словами, с уровнем доверия. Однако тот, в свою очередь, мог быть связан с различиями в уровне правозаконности. В тех странах, в которых наблюдался дефицит правозаконности, люди вели себя оппортунистически и не доверяли друг другу, а потому в играх с использованием сотрудничества были склонны брать на себя роль сверх-злодеев. Подозреваю, что эти различия в уровне правозаконности восходят еще дальше — к разнице между моралью, основанной на верности клановой чести, и моралью, основанной на просвещенческой концепции хорошего гражданина. По меркам Просвещения сверхзлодеи должны быть людьми бессовестными, однако с точки зрения клановой верности они ведут себя вполне нравственно. Отметим, что это не оправдывает сверхзлодеев. Нравственный релятивизм разбивается о барьер абсолютной экономической истины: доверие способствует социальному сотрудничеству, являющемуся одним из оснований процветания.
Итак, и взаимное внимание, и доверие, и нетерпимость к «халявщикам» — все это служит опорой для общества, в котором существуют равенство и сотрудничество. Какое отношение это имеет к миграции? Мигранты приносят с собой не только человеческий капитал, созданный в их родных обществах; вместе с ним они приносят нравственные нормы своих обществ. Так, нет ничего удивительного в том, что нигерийские иммигранты ведут себя недоверчиво и оппортунистически по отношению к другим обществам. В своей классической работе, посвященной культурным различиям, Рэй Фишман и Эдвард Майгел проанализировали уплату штрафов за неправильную парковку дипломатами в Нью-Йорке[28]. В рассматриваемый период дипломаты имели юридический иммунитет от штрафов и потому склонность к отказу от их уплаты определялась исключительно личными этическими стандартами. Фишман и Майгел выяснили, что при колоссальных различиях между поведением дипломатов из разных стран оно вполне соответствовало уровню коррупции в той стране, откуда прибыл конкретный дипломат, вычисленному по стандартной методике. Дипломаты привозили с собой свою культуру. Кроме того, авторы работы задавались вопросом, вело ли пребывание в Нью-Йорке к постепенному усвоению местных стандартов поведения: предполагалось, что в данном случае частота неуплаты штрафов постепенно сократится до очень низкого уровня, изначально преобладавшего среди дипломатов из стран со слабой коррупцией. Но в реальности наблюдалось обратное: дипломаты из сильно коррумпированных стран по-прежнему не платили штрафы, в то время как дипломаты из стран, слабо подверженных коррупции, тоже приобретали склонность к неуплате штрафов. Самая разумная интерпретация этих результатов сводится к тому, что дипломаты не усваивали нормы нью-йоркцев, вместо этого начиная усваивать нормы дипломатического сообщества. Культура страны происхождения отражается не только на отношении к уплате штрафов, но и на отношении к социальному перераспределению. Герт Хофстеде попытался проводить систематические измерения всевозможных культурных различий между странами мира[29]. Результаты его измерений коррелируют с достаточно тщательно измеренными различиями в наблюдаемом поведении — такими как уровень убийств. Таким образом, каким бы обескураживающим ни был этот вывод, существуют серьезные культурные различия, отражающиеся на важных аспектах социального поведения, а мигранты приносят с собой свою культуру.
Людям во всех обществах свойственно взаимное внимание по отношению к членам их семей, а в большинстве случаев также и по отношению к местным общинам, однако характерной чертой богатых обществ служит то, что взаимное внимание распространяется на значительно более крупную группу людей, а именно сограждан. Так, например, французы более склонны сотрудничать друг с другом и оказывать финансовую помощь согражданам, чем нигерийцы, и это служит основой для различных институтов и норм, позволивших Франции стать намного более богатой страной, чем Нигерия, и добиться по сравнению с ней большего равенства. Подобные различия в уровне взаимного внимания не являются врожденными: в далеком прошлом французы вели себя так же, как нигерийцы. Однако Франция сумела извлечь выгоду из ряда революций в мышлении, которые привели к постепенному изменению взаимоотношений между людьми.
[20] Hatton and Williamson (2008).
[21] Clemens (2011).
[22] Cunliffe (2012).
[23] Besley and Reynal-Querol (2012).
[24] Weiner (2011).
[25] Pinker (2011).
[26] Nunn and Wantchekon (2011).
[27] Gaechter et al. (2010).
[28] Fisman and Miguel (2007).
[29] Hofstede and Hofstede (2010).