Когда люди станут братьями?: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Государственные деятели, всемирные завоеватели стремятся создать единство путем устройства всесветных монархий, путем юридического принуждения, — но ведь „мечом можно согнуть лишь спину, но не сердце“, как говорит арабская поговорка. И чем больше увеличивалось централизующее государственное насилие, тем с большей энергией потом центробежные силы стремились к анархии.

Даже Церковь, как она есть, еще не объединила нас до конца. Ведь, немцы и русские молились одному Богу во имя одного Христа о победе друг над другом. И даже представители одного и того же христианского вероисповедания (протестанты — англичане и немцы, православные — русские и болгары) принадлежали к враждебным фронтам. Мы молимся одному Богу и одними молитвами, но увы! — каждый о своем...

Наше христианство слишком часто является лишь храмовым, т. е. ограничивается объединением в храме.

Еще реже оно становится личным и домашним, т. е. преобразующим нашу частную, повседневную семейную жизнь. И как далеко нам еще до вселенского христианства, распространяющего любовь Христову на всех и на вся! (В. Соловьев. „Три речи о Достоевском“).

Откуда зло?

В чем же причина нашего неуспеха в стремлении к единству? Вспомним, как произошло разъединение в мире. Unde malum? Откуда произошло зло? Библия говорит, что первое разъединение возникло между Богом и ангелом, и причиной его была гордость самоутверждения,

Первые люди пали вследствие непослушания Богу, т. е. утверждения себя, своеволия.

Каин погубил брата из самолюбия. И уже первые люди потеряли связь не только с Богом, но и друг с другом и с тварью. Земля стала производить волчцы и терны. Каин становится скитальцем на земле.

Интересно, что именно Каин построил город. Город представляет сам в себе противоречие (парадокс): — на вид — живейшее объединение, а на деле — организованная пустыня! Город и есть характерное выражение и разъединения и одиночества. В городе люди отгородились и от Бога, и друг от друга, и от природы. В городе мы держим на запоре не только свои двери, но и свои души. И потому русская поговорка гласит: „Бог создал деревню, а дьявол город.“ И потому Леонид Андреев начинает свой рассказ „Проклятие зверя“ словами: „Я боюсь города: я люблю пустынное море и лес.“

Жители города замкнулись в кубические ящики и кажутся ему существами с кубическими душами.

Помню, как сейчас, жуткое чувство одиночества, которое я испытал в свои студенческие годы в этом огромном скоплении людей, в тогдашнем Петербурге. И как часто люди большого города не знают, кто живет с ними в одном доме и даже в том же этаже, через площадку!

Вспомним также факт построения Вавилонской башни. Библия повествует в 8 главе Бытия, что вначале был один род человеческий с одним наречием. Это единство человечества и древнего общего языка (праязыка) все более подтверждается филологией. Недаром многие слова, в особенности слова, обозначающе родство, сохраняют и до сих пор звуковое сходство в разных языках (рус. брат, санскр. глагол bharami, лат. frater, нем. Bruder, англ, brother, франц. frere...)

Люди стали строить башню до небес с целью самоутверждения: „Сделаем себе имя“, сказали они.

Археология знает остатки этой башни (Бирс- Нимруд), имеющие 46 метров в высоту и 710 метров в окружности. Она называется „зиггурат“ (сделать себе имя). А философия человекобожества (Ницше, Фейербах с его девизом: homo homini deus est, — человек человеку бог, — Штирнер с его гордым самоутверждением, Кириллов у Достоевского) продолжает духовную линию этого мировоззрения и до позднейшего времени. И разве в каждой душе не гнездится эта древняя склонность к самоутверждению, самовлюбленности, самообожанию, или, просто сказать, к гордости? (Человекобожество, гордое поклонение себе, самовозвышение — противоположно Богочеловечеству, смиренному нисхождению Божества до человеческого существа, до Боговоплощения). „Оставь нас, гордый человек! Ты для себя лишь хочешь воли“, говорит сын степей, старый цыган, молодому Алеко, сыну цивилизации (в поэме Пушкина „Цыгане“).

Вся эта история свидетельствует о том, что, утверждая себя, как центр, люди потеряли общий центр — Бога. А потеряв Бога, потеряли друг друга, и каждый утратил себя. Люди рассеялись, ушли в свои „черные колодцы“ и только по большим праздникам вспоминают о других подобных узниках и на время выползают из своих темных убежищ. Природа покорялась человеку, поскольку он покорялся Богу. Теперь она взбунтовалась против своего бывшего царя. И не подтверждает ли социальная психология того же факта — утери общего центра, распада и распыления человечества на многие призрачные центры — атомы?

Что нужно для общения?

Мы хотим создать здоровую общественность. Мы ищем общения с людьми. Мы, проще сказать, идем к людям. Но это, оказывается, не так легко сделать. Чтобы иметь общение, нужно, во-первых, иметь способность выходить из своего футляра, способность общаться (общительность); между тем, души наши как бы заперты, и ключи от них брошены в море. Во-вторых, нужно иметь между собою нечто общее, и это общее должно быть так возвышенно, чтобы из-за него стоило из себя выходить. Но в том то и беда, что часто между нами нет ничего общего, — или, что еще хуже, нет посреди людей Никого общего. Общительность должна быть такая, чтобы мы могли „видеть“ другого. М это так редко случается среди людей, которые ходят друг около друга, как слепые. Метерлинк рассказывает о человеке, который жил десять лет в одном доме со своей сестрой и встречался с ней каждый день — но увидел ее он только один раз, а именно, над гробом их матери, в тот момент, когда она с ней прощалась. Чтобы любить, надо так видеть, видеть живую душу в человеке; тем более необходимо это ясновидение души для того, чтобы прощать. Ибо в этом несовершенном мире любить по большей части означает прощать, „любить человека во грехе его“, несмотря на его несовершенство.

В XIII ст. в Италии жила праведная женщина, Екатерина Сиенская. Однажды она хотела ходатайствовать о помиловании человека, осужденного на смерть — перед венецианским дожем (правителем). Он был злой, жестокий человек. И прежде, чем идти к нему, она, желая победить в себе антипатию к этому тирану, молилась; „Боже, покажи мне красоту души этого человека.“ И после того она пошла с легким сердцем и добилась помилования. Вскоре после этого правитель был свержен с престола и заключен в тюрьму. Венецианцы слышали, как он за тюремной решеткой молился: „Сердце чистое созижди во мне, Боже.” Не вера ли Екатерины Сиенской пробудила в нем веру в собственное, хотя и поруганное, человеческое достоинство? Она пошла к нему „верою, но не видением” — и очами веры, ясновидящим взором духа увидела человека в изверге. Мы не видим и потому ненавидим.

Подумаем о нашей любви: почему она бессильна создать между нами золотой мост общения? Психология учит, что любовь есть чувство, вытекающее из желания блага другому без ожидания какой-либо корысти или выгоды для себя. „Любовь не ищет своего.”

А наша любовь, обыкновенно, эгоистична, т. е. лишь кажется любовью. Л. Н. Толстой пишет в своем дневнике о своей юношеской любви, пережитой им в 18-летнем возрасте: „Я заметил, что я хочу не столько любить, сколько быть любимым.” (Такова его мысль). Эгоист не только сам любит себя, но он еще хочет, чтобы другие его любили. Таким образом, наша любовь часто является лишь удвоенным эгоизмом. Люди объединяются в акционерные компании не петому, что они любят друг друга, а для того, чтобы помочь друг другу быть эгоистами.

В иных случаях, мы любим лишь отвлеченно, мы готовы обнять все человечество, и в то же время мы ненавидим ближнего, с которым живем изо дня в день. (Гоголь „Светлое Христово воскресение”). „Вы любите идеи, а не людей”, говорили Бакунину. „Нам нужен не эгоизм, не альтруизм, а родство“, как говорит оригинальный русский мыслитель Η. Φ. Федоров в своей „Философии общего дела.” Не „я“, не „ты“, а „мы“ — составляет настоящее радостное, многообразное, соборное содержание истинной общественной жизни. В живом социальном организме люди соединены узами нежной, личной привязанности (тем, что греки называли φιλία). Мы устаем любить, жалеть и прощать. Любить нужно в ближнем нечто, что стоит и любви и самоотречения, что способно было бы и расплавить наше я, и поднять нас высоко над этой непереходимой перегородкой, созданной нашим я. Притом этот предмет должен поднять нас не только на момент, как это сделала в вышеупомянутом случае любовь к умершей матери, хотя и эта любовь — луч от Бога. Только вечное и святое в человеке может устранить унижающую человека, и любящего и любимого, опасность человекоугодничества. Таким возвышающим, чарующим, вдохновляющим нас предметом может быть нечто вечное, святое, божественное. Только тогда мы придем к любви одухотворенной, той, которая мелькает быстролетным романтизмом в юности, — но разве только в юности нужно быть романтиком?

Не даром В. Соловьев иронически подшучивал над логикой материалистов-общественников: „Так как мы произошли от обезьяны, то будем любить друг друга.“

Насколько иначе, мудрее и жизненнее звучит следующий силлогизм: „Мы произошли от Бога, — поэтому будем любить друг друга!“

Общественная ценность религии.

Чтобы верить в человека, надо верить в Бога. Кто теряет веру в Бога, теряет веру в человека. Таким образом разум и опыт и теперь свидетельствуют нам о том же, о чем говорит Библия: мы потеряли друг друга, потому что потеряли Бога и захотели „сделать себе имя!“

Чтобы вернуться к человеку в других и в себе, нужно вернуться к Богу. Это выражает и знаменитая схема аввы Дорофея (в „Добротолюбии“): Бог находится в центре круга, а два человека — на двух различных точках окружности его; подвигаясь по радиусам к центру, люди приближаются тем самым друг к другу. Чем ближе люди к Богу, тем ближе они друг к другу. „Любовь от Бога“, говорит ап. Иоанн. Не потому ли Христос подтвердил из Ветхого Завета не только заповедь о любви к человеку, но и заповедь о любви к Богу; и притом любовь к Богу стоит в слове Божием на первом месте — ибо она является условием, которое делает нашу любовь к человеку облагороженной, освобожденной от эгоизма, одухотворенной. Настоящее общение создается там, где говорит искренность, где искра Божия вспыхивает от одного сердца к другому, к такой же небесной искре, таящейся в нем, — и они охватывают пламенем души и создают могучую симфонию света, предваряющую грядущее торжество правды и любви — когда „Бог будет все во всем.“

Отсюда очевидна общественная, социальная ценность религии. Религия есть общение с Богом — и в Боге с людьми. Любовь должна быть возвышенной, и только в Боге мы находим центр, поднимающий нас над всеми перегородками, выносящий нас, как могучий прилив океана, который поднимает лодки и корабли, засевшие в береговой тине: только Он может вынести нас из наших „черных колодцев” на безбрежный простор вселенского общения со всеми и со всем. И этот могучий прилив пришел. Не мы поднялись к Богу, а Он пришел к нам в лице Иисуса Христа. Бог сделался человеком, чтобы человека поднять до Бога.

В самом деле, что сделал Христос в смысле примирения человека с Богом и тварью?

Миссия Христа — Евангелие братства.

Примирение — Его основная цель.