Он умирал в полном сознании.
Я занял место в командирском танке, где механиком-водителем был Ломакин, и через некоторое время вывел роту на правый фланг механизированного полка.
Даже сейчас, спустя тридцать с лишним лет, я не могу без волнения вспоминать умирающего Филатова. Самое тяжкое для солдата — потерять друга в бою, именно в бою, когда его теплое слово нужнее всего на свете.
— Девятый! Девятый! — прохрипело в моем шлемофоне.
Я отозвался. Комбриг предупреждал, что в моем направлении выходит вперед «Носорог» (отдельный танковый полк) и что я должен к семнадцати часам с ходу ворваться в село Гавриловну, очистить его от противника и ждать там дальнейших распоряжений.
Я знал, что по плану наступления ударные части бригады должны были обойти Гавриловку и продвигаться в сторону села Варваровка. Откровенно говоря, мне было не очень приятно застревать в Гавриловке в то время, когда основной бой уйдет в сторону. Но мои размышления прервались сообщением командира правого крыла роты:
— Девятый, я «Заря»! Справа вижу много танков.
— Снарядов не жалеть! Иду на помощь.
Не успел я отдать приказ остальным танкам роты поспешить на поддержку «Зари», как из мглы вынырнули два немецких Т-3. Видимо, от неожиданности такой близкой встречи они остановились. Нас разделяло всего метров сто. Первый же наш снаряд угодил в один из танков. Экипаж второго, словно опомнившись, стреляя, ринулся нам навстречу. Два наших снаряда попали в башню танка, но он продолжал нестись на нас с большой скоростью.
— Андрей, круто влево, подставь корму немцу, — приказал я Ломакину.
Перед самым носом немецкого танка наша машина сделала крутой разворот. Т-3, не ожидая такого подвоха, дернулся в сторону и прогромыхал метрах в шести от борта нашего танка. Было бы непростительно упустить удобный момент, и наш снаряд, угодив в бок танку, сделал свое дело: фашистская машина завертелась на месте и застыла, склонившись, на откосе овражка.
Вокруг снаряды взметали снег. Из тумана выползло еще несколько танков. Их встретили снарядами подоспевшие тридцатьчетверки роты. Я понимал, что нам не устоять перед большим количеством танков противника, и доложил об этом комбригу.
— Отведи «Оленя» назад на полкилометра. Твой огород начнет пахать «Носорог».
Я подумал, что для фашистов на нашем участке комбриг готовил ловушку: используя туман, Аксенчиков пытался заманить отходом роты гитлеровскую часть в глубь полосы нашего наступления, а потом разгромить ее. Так потом и получилось. Отстреливаясь, рота пятилась назад. Повредило командирский танк. Наши танки были уже на линии моей беспомощной машины, которую я уже решил покинуть. И вдруг в перископе я увидел мчавшиеся на полном ходу в атаку тридцатьчетверки. Это начал «пахать» «Носорог». Танков было так много, что от восторга у меня перехватило дыхание. Удар был дерзкий, напористый. Сплошная стрельба пушек, казалось, вздыбила все снежное поле. Немцы повернули обратно, но, судя по обстановке боя, поздно: со стороны Гавриловки в левый фланг отступающих врезался наш танковый клин. Множество разноцветных ракет пронизывало редеющий туман. Грохот боя быстро нарастал, смещался влево, в центр коридора прорыва. Тут неожиданно из ложбины показался какой-то шальной Т-3.
— Болванкой по фашисту! — скомандовал я через ларингофон.
Танки устремились вперед.
Получив сразу несколько снарядов, танк задымил. Из него выскочили немцы и, подняв руки, бросились бежать к ближнему нашему танку.
Мы вылезли из машины. Ломакин с ключом в руках сидел около танка и рассматривал разорванную гусеницу. Взглянув на меня, сказал:
— Простите, товарищ капитан, думал, что тут какой пустяк, а оно, вишь, трак перебило.
— Я-то прощу, да вот смерть могла не простить за такое.
— Умереть мне в войну не показано, — усмехнулся он. — Через часок моя «Танька» снова будет козырем ходить. Ну-ка, ребята, за дело. Давай запасной трак.
К нам подвели четырех пленных танкистов. Один из них шага за три до меня вытянулся по команде смирно и прокричал:
— Гитлер — капут! Сталин — виват!
Ломакин выхватил из кобуры пистолет.
— Отставить! — сказал я. — Мы пленных не убиваем…
Я показал немцам в направлении нашего тыла и махнул им туда рукой. Гитлеровцы не поверили такому легкому исходу дела. Тот, кто прокричал «Гитлер — капут!», упал на землю и зарыдал, вздрагивая всем телом. Я дал знак: «По машинам!» Для меня до сих пор осталось загадкой: почему рыдал немецкий танкист.
Смеркалось. Все четче сверкало алмазами морозное небо. Где-то вдали, в направлении Дона, разрасталось пунцовое зарево пожаров. Не стихающий гул боя уходил за Гавриловку. Танки роты были рассредоточены на западной стороне села. Я доложил комбригу. Не знаю, где он находился в этот час, но в шлемофоне его голос слышался, будто он совсем рядом:
— Сдай «Оленя» девятому.
Приказ комбрига вернул меня к действительности. За день я так свыкся с людьми роты, что хотелось быть здесь до конца войны. С этими отважными ребятами можно воевать. С таким грустным настроением я встретил нового командира роты, стройного симпатичного капитана. Мы не знали друг друга и говорить нам особенно было не о чем. Представив капитану командиров взводов, я попрощался со своим экипажем, обнял на прощание Ломакина.