— Только она лучше конспирируется, чем ты. Ни разу не слышала о том, что у неё кто-то есть, а вот о нас знают все. Иногда, когда иду по улице, ловлю на себе взгляды. Понимаю, публичность — неотъемлемая часть моей работы, но когда смотрят с таким… таким осуждающим взглядом. Я уже даже не захожу в социальные сети, потому что нереально что-то сделать, чтобы тебя не раскритиковали. — тяжело выдыхаю и не могу выдавить из себя улыбку.
— Это…
— … твоя работа. Торговать лицом — твоя работа. Быть популярным, сниматься в фильмах, участвовать в показах — твоя работа. Моя — организовывать эти мероприятия. А вот теперь скажи, почему меня оценивают за твою работу? Ты что-то ляпнул, а мне нужно отдуваться. Я ведь тоже не железная, имею чувства и всё, черт возьми, понимаю. — он садится поближе и приобнимает.
— Так получается, Гагарина. Так получается. Простишь? — улыбается.
— Не прощу. Лишь попрошу, чтобы ты держал язык за зубами. И давай, наконец, вернемся домой. У тебя больше нет мероприятий, а я хочу выспаться. — слегка зло кинула я в сторону Тома.
— Опять спать? А как же жизнь? Как же прогулки? Я надеялся остаться тут, провести с тобой хотя бы день, а потом уже поехать домой.
— Ты не предупредил. Почему ты никогда не предупреждаешь? Я люблю сюрпризы, но не когда они связаны с работой. Знал бы ты, что я хочу сейчас с тобой сделать. — да, я злилась. А что мне еще оставалось делать? Простить и отпустить. Нет.
Я оплатила счёт и заказала нам такси. Всю дорогу мы ехали молча. Холланд выглядел как котёнок, которого обидели, выкинули на улицу, оставили без крова и тепла. А что? Сам виноват. Если надо, то я буду строгой мамочкой для него.
В Лондоне сгущались тучи, ветер срывал с горожан лёгкие шарфики, начинался небольшой дождь.
Зайдя в дом, я тяжело опустилась на небольшой пуфик, рядом с которым была стойка для зонтов. Сняла кеды и убрала их в ящик для обуви. Том присел прямо на пол, устремив взгляд на цветное стекло входной двери, по которому уже стекали крохотные капли воды.
— И что нам делать? — он был в отчаянии.
— Решать проблемы. Хотя, я бы сейчас выпила. Или на работе нельзя пить? — сняла резинку с волос и ушла в ванную, чтобы смыть макияж. Несколько раз сполоснув лицо холодной водой, посмотрела в зеркало и невольно ухмыльнулась. В противоположном зеркале отражался Холланд, который вновь сидел на полу и наблюдал за моими действиями.
— Крис, который час?
— Самое время, чтобы напиться. — выйдя из ванной, я отправилась на кухню, чтобы поставить чайник. Думаю, всё-таки не лучшее время для алкоголя, а вот чай — пожалуйста.
— Почему чай? Где виски? — Том почему-то был возмущен.
— Виски — напиток калорийный, а чай поможет успокоиться. — я уже насыпала в заварочный чайник листики из баночки, даже добавила немного мяты.
— Как всегда… ты все портишь, мисс. Мы же хотели…
— Перехотели, Холланд. Надо…
— А мне наплевать, что надо. Есть то, что я хочу. А что я хочу? Много чего. Но ничего этого нет в моей жизни, а ты ещё пытаешь лишить меня живительного зелья. Ну, почему ты такая? Почему ты такая дрянь? — злость вскипела в моей крови.
Не знаю, чего он хотел, но я устала от такого отношения.
— Ты достал уже! — с криком я набросилась на парня и жадно впилась в его губы.
Из глаз почему-то потекли слезы. Хотела я это сделать? Да. Определённо, хотела. Да еще как хотела. Том начал снимать с меня пиджак, отбрасывая его куда-то в сторону. Я лишь могла продолжать поцелуй и отдаваться прямо на кухне. Фу, и почему я чувствую себя такой легкодоступной? Пусть не думает, что он тут хозяин ситуации.
— Наверх. Не хочу потом платить из своего кармана за испорченную кухню. — шепнула я, а он всё понял. Смышлёный мальчик.
Я лишь успела выключить чайник, как Том подхватил меня и понес наверх. Надеюсь, ему не тяжело. Хотя, плевать. Мы оба этого хотим. Сейчас. Срочно.
Немедленно.
И вот мы уже на огромной кровати. Холланд стягивает футболку, а я, уже слегка запыхавшаяся, трясущимися руками расстегиваю пуговицы на рубашке, которые никак не хотят подаваться. Ладошки давно вспотели. Чертовски неудобно. Том помогает.
— Спасибо. — молча кивает и шепчет:
— Я мог бы купить тебе другую рубашку, не стоило так бережно относиться к этой. — затыкаю и расстегиваю ширинку на своих брюках, быстро снимаю и кидаю далеко-далеко. Кажется, торшер упал. Плевать, починим.
Остаюсь в нижнем белье. Глаза Холланда горят, даже пылают. Я на секунду смущаюсь, а потом беру себя в руки и вновь целую.
— Прости, отвлекся. Ты так красива, что я залюбовался. Как я мог раньше не замечать твоей родинки над ключицей? Она прекрасна. И ты. И ты тоже прекрасна.