— Махта-харья ист… — Карандаш бойко забегал по бумаге. Сигизмунд наблюдал с восхищением. Во насобачилась!
На листке появилось изображение перекачанного «быка». Рожа зверская. Зубы оскалены. Волосы торчат во все стороны. Шея толстая. Борода веником. Интеллекта нет. И не предвидится.
— Махта-харья! — с гордостью произнесла девка.
— Так вот кем ты меня считала! — сказал Сигизмунд. И вдруг, испустив леденящий душу крик, сделал зверскую рожу и полез душить Лантхильду.
Та увернулась, оттолкнула его. Поскольку Сигизмунд неловко сидел на стуле, то едва не упал — Лантхильда успела подхватить его в последний момент.
— Хири, — сказала она. И на другом листке нарисовала второго «быка». Второй «бык» мало чем отличался от первого, разве что в плечах пошире, в тазу поуже.
— Махта-вэр, — сказала девка. И начала перечислять: — Вавила, брозар… Ариульф…
— Ик, — подсказал Сигизмунд.
— Нии, — сказала девка. — Зу харья ист. Зу махта-харья. Зу унзара альякундс ист.
— Ну вот, обозвали, — сказал Сигизмунд и налил себе еще «Реми Мартена». Лантхильда тоже придвинула к нему свою рюмочку.
— Пли-из, — сказал Сигизмунд. И выдал: — За баб-с гусары пьют стоя!
И встал.
— За бабс, — лихо вскричала Лантхильда. И тоже вскочила.
Они выпили. Второй раз коньяк пошел в девку легче.
— Ты заедай, заедай, — советовал Сигизмунд. — Итан.
— Итья, — поправила Лантхильда.
— Да фиг с ним, пусть итья, главное — кушай.
Девка налегла на ананас.
— Как Вавила, так вэр, а как я — так харя какая-то, — посетовал Сигизмунд.
Лантхильда ела и кивала.
Откушав, вытерлась рукавом. Снова рюмочку пальцем пошевелила.
— Погоди, — сказал Сигизмунд.
Лантхильда не вняла. Пошевелила рюмку настойчивее. Сигизмунд, посмеиваясь, налил ей еще. Вишь, разохотилась.
Она показала, чтобы он и себе налил.
Дальше Лантхильда благочиние нарушила. Видать, ого насмотрелась. С рюмкой в руках встала из-за стола. Прошлась по гостиной. Явно подражала кому-то, потому что манеры у нее вдруг стали американские. Еще не хватало, чтобы ноги на стол класть начала.
Подошла к портрету деда. Подбоченилась. Поигрывая рюмкой, начала разглядывать. Потом вдруг почесалась.
Сигизмунд потешался, глядя на нее.
— Атта аттинс, — задумчиво молвила девка. Капнула коньяком на пианино под дедовым портретом.
— Ну, ты полировку-то портишь, — встрепенулся Сигизмунд.
Девка повернулась к нему и строго указала на портрет.