– Не хотите спасать Россию – спасите свою семью.
Император стал еще мрачнее.
– Семья… Как я погляжу в глаза своему сыну, если соглашусь стать бесправной куклой вместо самодержавного царя?! Les morts n’ont pas honte, – сказал он.
Я знал по-французски, но он сказал это очень быстро и певуче, «он-он-он», и я не понял; он заметил это и перевел:
– Мертвые сраму не имут. Вы слыхали про писателя Достоевского? – Я кивнул. – Писатель Достоевский сказал как-то, что правда выше России. Сегодня я вижу, что он, быть может, прав. Но есть нечто, что выше правды. Честь! – он помолчал и улыбнулся. – Впрочем, я не люблю Достоевского. Мне из писателей нравится госпожа Тэффи.
Он достал папиросы, предложил мне, я взял. Мы закурили – он дал мне огоньку. Отвернулся к окну. Я и не заметил, как прошла ночь. Светало. Мы стояли на каком-то полустанке.
– Кошка! – вдруг закричал он и привстал, тыча пальцем в окно. – Кошка, эх! Ушла…
Я смотрел на него и думал: кто он? Последний рыцарь на троне? Николай Кровавый? Или Николашка-дурачок? Потом уже, после долгих раздумий на покое, я понял, что в наши дни рыцарь на троне неизбежно превращается либо в кровавого деспота, либо в дурачка.
– Скоро Псков, – сказал император.
– Скоро к Вам придет депутация, – сказал я. – Они в последний раз попросят об ответственном министерстве и Конституции.
– Знаете что? – вдруг оживился он. – Вы меня не утешили, но я вам помогу…
Он повернулся на стуле, достал из шкафчика бланк и вечное перо, спросил, как меня зовут. Я ответил. Он написал несколько строк и размашисто расписался. Протянул мне бумагу и сказал:
– Ступайте! Ступайте же!
Я вышел в тамбур и прочитал. На бланке Верховного Главнокомандующего было написано:
«Мы свидетельствуем, что податель сего господин такой-то является злейшим врагом Русского Самодержавия и Нашим личным недругом. Николай. 2 марта 1917 года. В Царском Поезде, при подъезде к Пскову».
Еще раз я увидел его днем, около полудня. Я провожал к нему Рузского. Мы встретились глазами. Я одними губами шепнул: «Gouvernement responsable». Он так же тихо ответил: «Les morts n’ont pas honte».
В партикулярном платье я в обход Петербурга пробрался в Выборг. Затем на корабле добрался до Аландских островов. Эта населенная шведами провинция Финляндии была еще формально частью нашей империи. Там, в Мариехамне, мне нашли катерника, согласного перевезти меня в Швецию. Оттуда было около пятидесяти миль спокойным морем. В уплату пошли две последние николаевские десятки, которые я выпорол ножом из пояса. Катерником оказалась дама, жилистая и большерукая. Она попробовала монеты на зуб и согласилась.
Я запомнил, как монеты падают в холщовый мешочек у нее на боку. Золотой профиль императора мелькнул и исчез. Прощайте, Ваше Величество. Вы были честны. Прощай, Россия. Ты была… Ты была. За то и спасибо.
после Армагеддона
ПОВЕСТЬ О МИЛОСЕРДНОЙ ДЕВЕ И ДЬЯВОЛЕ
В некоей стране в семье богатых и добродетельных горожан росла дева именем Харита, то есть Радость. Она была прилежна в учении и весела в играх, почтительна к родителям и богобоязненна. Когда же ей исполнилось шестнадцать и у нее появился жених из богатого и знатного рода, повадился ее искушать дьявол. Он являлся юной Харите во сне, представляясь во всем своем дьявольском обличье – в виде косматого зверя с кошачьей мордой, козлиными рожками и человеческими руками с длинными окровавленными ногтями. Он протягивал к ней свои лапы, обнимал ее, и утром у нее горели плечи и груди, и ей было стыдно и страшно. Она созналась в этих сновидениях своим отцу и матери, они отвели ее к священнику, она исповедовалась, но ужасные видения продолжались. Родители ее настаивали на скором замужестве, полагая, что брак излечит ее от этих ночных видений, но мудрая и отважная дева решила сражаться с дьяволом до победы, отказала жениху и приняла монашеский постриг под именем Евпраксия, то есть Благоденствие.
В те времена монахи ютились в пещерках у подножия гор, в пустынном месте. Такую пещерку и избрала себе Евпраксия. Крестьяне из деревни неподалеку носили ей хлеб, а воду она сама набирала в кувшин из ручья.
Она проводила дни и ночи в посте и молитве. Дьявол, однако, продолжал ее соблазнять. То он являлся в образе жениха, которого она отвергла, и молил о позволении поцеловать след ее ноги. То он обращался в ларец с драгоценными ожерельями и перстнями. То представлялся корзиной изысканных яств. То воплощался в подругу юных лет, которая садилась на пороге, играла на лютне и распевала прельстительные песни.
Но Евпраксия отвечала: «Vade retro, Satanas!» Что значит: «сатана, отойди прочь!»
Уходил жених, уходила подруга, а драгоценности и яства Евпраксия отдавала окрестным крестьянам, и благодарили они ее.
Так шла ее жизнь, и дьявол уже совсем оставил ее своими соблазнами, и мысли инокини Евпраксии были чисты и свободны.
Однажды ночью вдруг настали гром и молния и земли колебание великое. Горы дрожали, и камни сыпались с них и летели на равнину. Евпраксия пала на колени и молилась Богу – и ни один камень не повредил ее жилища и не ранил ее.
С рассветом Евпраксия вышла наружу из своей пещерки-келейки и увидела, что вся равнина засыпана камнями, и нет больше деревень, откуда крестьяне приносили ей хлеб, и вода в ручье почти иссякла.
И увидела она, что некто приближается к ней издали. Через немалое время он приблизился и сел, обессиленный, у ее ног. Это был дьявол. Жалкий, измученный, с зияющей раной в груди, с унылой кошачьей мордой и обломанными козьими рожками.
– Quis es? – спросила Евпраксия, хотя прекрасно поняла, кто это.
– Necne vides ipsa? – вздохнул дьявол. Что значит: «Сама не видишь ли?»