Третья ступень. «Одна серьезная вещь» забыта. Некогда, да и незачем. Писатель откровенно и даже вызывающе говорит: «Да, я пишу для развлечения, да, я забавляю публику, да, я не Лев Толстой и горжусь этим!»
Четвертая ступень. Писатель, уже очень раскрученный, начинает думать: «А почему, собственно, я не Лев Толстой? Тот был популярен, и я популярен. Меня читатели выбирают совершенно добровольно, мной увлекаются… Я настоящий писатель, как и все прочие классики, а тем более современники. Если не лучше Исигуро с Кундерой, то и не хуже!»
Пятая ступень. Но в литературной тусовке ему все равно знают цену. Никакой хорошей, то есть серьезной и престижной, литературной премии он ни за что не получит. Раз в полгода в популярной газете появляется издевательская статья. Он злится, и вот тут наступает…
Шестая ступень. Писатель начинает верить, что настоящий писатель – он один, а остальные – графоманы, а признание получили по блату. Вариант: он возвращается на Третью ступень, но еще более агрессивно и нахально.
Седьмая ступень. Успех кончается. И он начинает дописывать – или сам для себя делать вид, что дописывает, – ту самую «одну серьезную вещь» из Второй ступени. Иногда получается. Чаще – нет.
литературная учеба
ТРЕНИРОВКА СТРОЧКОГОНСТВА
ИСХОДНЫЙ ТЕКСТ:
Полковник Арцеулов вошел в кабинет графа Аракчеева. Тот сказал: «Садитесь». Арцеулов сел на стул.
ПЕРВЫЙ НАГОН:
Оробевший полковник Арцеулов вошел в просторный кабинет графа Аракчеева. Тот негромко сказал: «Садитесь». Арцеулов сел на жесткий стул.
ВТОРОЙ НАГОН:
Оробевший гвардии полковник Арцеулов на цыпочках вошел в просторный, обставленный старинной мрачной мебелью кабинет графа Аракчеева. Тот, подняв глаза от бумаг, негромко сказал: «Садитесь». Арцеулов, поклонившись, сел на жесткий стул.
ТРЕТИЙ НАГОН:
Оробевший от предстоящей встречи с фактическим правителем России, гвардии полковник Арцеулов на цыпочках вошел в просторный, темноватый, обставленный старинной мрачной «павловской» мебелью кабинет графа Аракчеева. Всесильный временщик, медленно подняв глаза от бумаг, негромко и будто нехотя сказал: «Садитесь». Арцеулов, поклонившись, сел на краешек жесткого стула.
ИТОГОВЫЙ НАГОН:
Оробевший от предстоящей встречи с фактическим правителем России, о котором в Петербурге рассказывали всякие чудеса, гвардии полковник Арцеулов, хоть и был храбрым солдатом, но почти что на цыпочках, при этом почтительно полупригнувшись, вошел в просторный, темноватый, обставленный старинной мрачной «павловской» мебелью кабинет графа Аракчеева. На столе горели две свечи в бронзовых подсвечниках. Всесильный временщик был коротко стрижен, с красным простецким лицом. Медленно подняв глаза от бумаг, двумя стопками лежащих на столе, он, не глядя в лицо посетителю, негромко и будто нехотя сказал равнодушным сиплым тенором: «Садитесь». Арцеулов, отведя взгляд и почтительно поклонившись, осторожно присел на краешек жесткого стула, стоявшего перед письменным столом графа, и положил руки на колени.
Итак, в исходном тексте 100 знаков, в окончательном – 800. Практический совет: поначалу строчкогонить лучше всего поэтапно, вот как показано здесь – три-четыре ступени. Если сразу – можно запутаться.
о пользе обращения к первоисточникам
КАК СКАЗАЛ ГОГОЛЬ, ПУШКИН СКАЗАЛ
Вот знаменитая фраза Чехова, где он точнейшим образом описал свой творческий метод: «Люди обедают, только обедают, а в это время слагается их счастье и разбиваются их жизни…» Где он это написал или – когда и кому сказал?
Вскоре после смерти Чехова была о нем статья в журнале «Театр и искусство» (1904, № 28). Подписана – Г. Арс. Что значит – Арсений Гуров. Это «псевдоним псевдонима» – Арсений Гуров был псевдонимом Ильи Гурлянда (1868–1921), литератора, драматурга, журналиста; в своей молодости он был знаком с Чеховым, бывал у него в Ялте. Вообще же Гурлянд был близким сотрудником Столыпина, действительным статским советником (его превосходительство), в 1907–1917 гг. – главным редактором официозной газеты «Россия». В своей статье он вспоминал встречи с Чеховым и эту фразу, сказанную великим писателем.
То есть это типичная «пересказанная цитата».
Как, например: Пушкин, прослушав чтение «Мертвых душ» Гоголя, воскликнул: «Боже, как грустна наша Россия!» Но это мы знаем со слов самого Гоголя. Он был крупнейшим мастером саморекламы. Пушкин написал в рецензии, что наборщики смеялись, набирая «Вечера на хуторе» – потому что ему это Гоголь рассказал. Гоголь говорил, что это Пушкин подсказал ему сюжеты «Мертвых душ» и «Ревизора» (в общем, использовал Пушкина на все сто).
Или: Достоевский сказал: «Все мы вышли из гоголевской “Шинели”».
Но эту фразу мы знаем в передаче француза Эжена-Мельхиора де Вогюэ (1848–1910), который, кстати говоря, ссылается не на Достоевского, а на некоего русского писателя, «который принимал активное участие в литературной истории последних сорока лет» (имея в виду, что Вогюэ прослужил в России с 1875 по 1882 гг., это может быть и Григорович, и Некрасов, и Гончаров, и даже Тургенев; о Достоевском у Вогюэ идет речь в следующей фразе – касательно того, что в «Шинели» содержится зародыш «Бедных людей»).
Точная цитата: «Plus je lis les Russes, plus j’aperçois la vérité du propos que me tenait l’un d’eux, très-mêlé à l’histoire littéraire des quarante dernières années: “Nous sommes tous sortis du Manteau de Gogol”. On verra plus loin combien la filiation est évidente chez Dostoïevsky; le terrible romancier est tout entier dans son premier livre, les Pauvres Gens, et les Pauvres Gens sont en germe dans le Manteau» (Eugène-Melchior de Vogüé. Le Roman Russe. 1886. III, iii).
Перевод: «Чем больше я читаю русских писателей, тем лучше я понимаю, насколько истинны слова, сказанные мне одним из них, принимавшим весьма активное участие в литературной истории последних сорока лет: “Все мы вышли из гоголевской Шинели”. Далее мы увидим, как это родство проявляется у Достоевского; весь этот потрясающий романист целиком вырос из своей первой книги “Бедные люди”, а зародыш “Бедных людей” находится в “Шинели”» (Русский роман. 1886. Гл. 3, параграф 3).
Так что сказал это – про шинель, – скорее всего, не Достоевский. Но это уже не важно.
А уж сколько таких якобы цитат из Юрия Олеши и Михаила Светлова, страшное дело! Иногда их путают. Вот знаменитый анекдот про Олешу: в вестибюле ресторана он обращается к мужчине в черном костюме с галунами и говорит: «Швейцар, вызовите такси!» – «Я не швейцар! Я адмирал!» – «Тогда – катер!» Теперь его приписывают Светлову, что неверно в том числе и психологически: Олеша был хамоват, а Светлов – добр и даже застенчив…
Но это уже никому не важно – появляется обобщенный образ подвыпившего советского писателя-остряка.
ирония служебного романа
О ЗАКОНАХ СКАЗКИ